Идальго Иосиф

Дом спал – совершенно равнодушный к ее страданиям. Мириам вдруг стало обидно и по-детски жалко себя. Соленые слезы, перемешиваясь с горьким потом, покатились по щекам. Она была одна во всем мире, наедине со своим страхом и болью. Мириам прислушалась к звукам спящего дома: «Хоть бы кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь пришел бы и пожалел меня, как когда-то в детстве, погладил и развеял все страхи», – с тоской подумала она.

Спустя еще несколько долгих минут Мириам оперлась руками о пол, медленно, по-стариковски, сантиметр за сантиметром, поднялась на ноги и, держась за стену, пошла обратно, в спальню.

Иосиф проснулся, почувствовав вдруг, что жены нет рядом. Он открыл глаза и увидев мелькнувшую в дверях ночную рубашку, тихо, «на цыпочках», пошел следом. Он видел, как рвало Мириам в уборной, как некрасиво раскорячившись, она извергала содержимое своего желудка, вытирая потрескавшиеся, распухшие губы ладонью; он видел, как липкий пот стекал по ее отекшему, серому, ставшему враз некрасивым лицу и… ему не было жалко.

Женщина, распластанная на полу среди собственных нечистот, была Иосифу чужой. И никакие уговоры, взывание к собственной совести, не помогали ему справиться с раздражением и брезгливостью, которую он только что почувствовал к ней.

Иосиф очень хотел ребенка. Несколько раз за три года совместной жизни им казалось, что вот она наступила, эта долгожданная беременность! Но все кончалось тем, чем кончалось: Мириам в очередной раз принимала желаемое за действительное.

Последнюю неделю, видя состояние жены, ее попытки скрыть от всех, даже от него, свое плохое самочувствие – он ничего не спрашивал, боясь спугнуть, сглазить то, в чем он, почему-то, был уже совершенно уверен: Мириам наконец-то беременна! Иосиф по-прежнему очень хотел ребенка, но, с недавних пор, еще больше, чем он хотел его, он перестал желать ту, без которой, еще совсем недавно, не мыслил своей жизни.

Иосиф уже не смог больше заснуть: он думал о Маргарите, сравнивая ее с женщиной, метавшейся в беспокойном сне рядом с ним, на кровати. Он пытался прогнать прочь огромные, зеленые глаза на мраморном лице, на которые наплывало, как черная птица, пытающаяся закрыть в полете солнце, – распухшее, выпачканное потом и кровью лицо другой женщины – его жены.