Светлейший

 – Мы, господа, словно ослабевшие от старости деревья в лесу. Надломившись стволами, вот-вот с треском и грохотом упадём и оставим после себя памятниками расщепленные пни. Пройдут годы, стволы истлеют, пни сгниют, взрастёт молодая поросль, и ничто уже не напомнит, как на этом месте когда-то росли большие крепкие деревья. Так и с нами, господа. Кто вспомнит о нас?.. Молодёжь… Не думаю. Другая жизнь вокруг!

Старик поднял руку (тень тут же запрыгала по стене), указывая куда-то наверх, и назидательно закончил: – Наверху, куда уйдем, не будет домов, церквей, реки… Не будет яркого солнца, дождя, зимой снега… Ничего не будет! Не страшно, господа?

– Эк куда загнул… С треском, грохотом… Размечтался!.

. Сумлеваюсь я в грохоте… Греметь-то нечем ужо. Другое обидно: там, где вскоре окажемся, табачок не понюхаешь, вкусно, с отрыжкой не поешь. Не придётся пруссака бить и шведов всяких, с дипломатами иноземцев на кулачки идти да спорить до хрипоты, интересы страны отстаивая, – ворчливо поддержал коллегу второй старик. Помолчав, добавил: – Ох, ох, ох…

– Зато комаров, этих аспидов, не будет, – язвительно прошамкал третий.

– Что комары? Дались они тебе. Зеркала забудут наше отражение, тлен невидим. Молчу ужо про знакомых наших, – раздраженно произнёс второй старик.

– Знакомые – что?.. Куды они денутся? У всех один путь. Встретимся на том свете, поговорим. А вот потомки должны нас запомнить по делам нашим. Кряхтя, медленно, но с колен Рассеюшка поднимается, и мы немало в этом поусердствовали, – пробурчал третий старик.

Затем, помолчав, добавил: – Деревья, говорите, в лесу?.. Пни, и те сгниют?.. Так ведь ямки останутся. В них, глядишь, влага собираться будет. А там птичка попьёт, животные да грибочки тоже влагу любят, всё людям польза будет.

– Скажешь тоже «ямки»! Забыл нешто, как мы с императором нашим Петром Алексеевичем вона каналов сколько нарыли. Петербург отстроили!.. Сколько баталий выиграли… Гнус, наводнения, голод – всё нипочём было.

., – едва слышно, печально молвил второй старик. – И дочь его, матушка-государыня Лизавета Петровна, тоже, вона сколько наделала, Фридриху рога-то пообломала. Не скоро Пруссия на ноги встанет. Берлин, Кенигсберг поди, наши будут теперича.

– Молодые шибко были, крепкие, – мечтательно произнёс первый старик. – Ушло наше время, молодь подрастает. Лизавета Петровна тож уходит в мир иной, мир неизведанный. Не сегодня-завтра предстанет она пред Богом.