Сожженная рукопись

Утро в гостинице

Что совершенней может быть в природе,

Чем тело женщины во цвете лет?

Но счастье прячется в колоде,

И на руках той карты нет.

Онька только разоспался, но что-то заставило его проснуться. Разлепил глаза, увидел, почти ослеп: Киска, уронив шубку, надвигалась на Бледного. Она не походила на ту вчерашнюю. Глаза искрились через вуаль. Чёрная мушка над полной губой вздрагивала, прозрачное лёгкое одеяние плохо скрывало тайны женщины. Грудь подымалась, поясок плавал на бёдрах.

Она бы упала, если б Бледный не подхватил её. Онька отвернулся, поспешно оделся и вышел.

Он «летел» по городу, не видя ничего. Женщина завладела сознанием, она стояла в глазах. Свернул на поперечную улицу, зимнее солнце возникло на горизонте, отделилось от края земли и остановилось в небе. Онька, не осознавая, смотрел на него, женщина светилась вместе с лучами. Глаза слепило так, что яркий шар потемнел. Но мантия по краям горела, а в центре виденье женщины манило и не уходило. Сколько раз встречал восход и не замечал его! Вот и женщину увидел впервые.

Выезды повторялись, гости Васьки менялись. Элегантная хозяйка была так же со всеми мила, так же умело устраивала картёжные вечера, а утром приходила к Бледному. Андрюша не мог на неё глядеть, как не могут люди смотреть на солнце. А она, жалея, поглядывала на него с нежной материнской любовью.

Недолговечно краденое счастье. Однажды вместо Киски ответила по телефону домработница. Ваське снова повезло – его посадили лишь на десять лет.

Высшую меру за финнарушения, по решению политбюро, правительство готовилось отменить. Домработница, как и прежде, жила в той же квартире, прислуживая новым хозяевам. Бледный не менялся внешне, но его пианино страдало как никогда. Андрюша отворачивался к окну, боясь, что его влажные глаза заметят.

Пришло время, и Киска нашлась – она написала домработнице на прежнюю квартиру, она искала Бледного. Васька по-прежнему работал прорабом, но на севере и с заключёнными. Киска была там с ним, но душа её осталась здесь.

Бледный и Андрюша теперь «работали, зарабатывали» эти презренные деньги в других местах. Они стали «каталами». Разъезжали в скорых поездах, мягких вагонах. Но их клиентами были те же богатые «совдеповские товарищи». От нечего делать с соседями по вагону завязывалась игра в карты на пятачок. Затем пятачок вырастал до сотни. В конце пути проигравший расплачивался и деньгами, и часами, и всем ценным, что было при нём.