Сожженная рукопись

Бледный, как искусный артист, блестяще разыгрывал роль честного крупного советского работника и стеснительно загребал проигрыш наивного пассажира. Но когда они с Андрюшей оставались наедине, Бледный менялся в лице. Он брезговал этими мятыми деньгами, ненавидел своё ремесло, ненавидел этих совдеповских товарищей, за что-то мстя им. Наедине с собой он вынимал свой шпалер, крутнув барабан, о чём-то мрачно думал.

«Он хочет застрелиться» – мелькнула страшное ощущение в сознании Андрюши.

Но Бледного снова и снова спасала его богиня-Муза.

Садясь за фортепьяно, он уходил из этого чуждого ему мира – преображался, становился самим собой, лицо его светлело, становилось юным.

Сёмка

Дьявол в кремле озорует,

Горе и беды творит

Грешен младенец, ворует,

Бог пожалеет, простит.

Прошёл год, мало, что изменилось. Первая пятилетка и коллективизация завершились, но хлеб отпускался по карточкам. С утра до темноты люди толкались, топтались в очередях, что-то меняли, продавали на рыночных толкучках.

К базару подходил пружинистой походкой совсем ещё молодой человек пижонистого вида. Брюки «клёш», штиблеты, куртка из добротной ткани с замочком. Как белая ворона он выделялся из этой серой толпы. Свои деревенские не признали бы Оньку в этом обличье. Про таких пелось: «соломенная шляпа, в кармане финский нож». Не шляпа, а модная кепочка-шестиклинка, чуть сдвинутая на бочок. А с финкой он не расставался и ночью – так было надо. Базарная шпана, которой он раньше сторонился, сейчас при сварах ссылались на него: «Ты Оньку Шустрого знаешь?» Но вот кончался день, он закрывал глаза, вырываясь из этой стаи.

По-ребячьи всхлипывал и, как щенок подвывал. А Бледный сидел за пианино. Это было как одно целое, он уходил в свой мир. Оньку снова захватывал томящий ласкающий смерч; засыпая, он улетал домой. Сидел на коленях у строгого тяти, купался да бразгался в быстрой речке. Кончалась ночь, занавес открывался, день начинался, спектакль судьбы продолжался.

У входа на базар с недавнего времени появилась какая-то старуха.

Она сидела прямо на земле, раскрыв тяжёлую божественную книгу в медном окладе. На прохожих не обращала внимания, глаза были злые и отрешённые. Она молилась, глядя то в книгу, то в небо. Нищая богомолка, как укор всем заблудшим, будто явилась из старого режима. Онька почему-то боялся её, сыпал монеты, откупаясь за какую-то вину.

А поодаль от старухи незаметно стоял паренёк в картузе, подстриженный под горшок, сильно заросший.