За отвагу

От переутомления его вырвало. Вытерев рот грязной рукой, немец сел, прислонившись спиной к дереву, и закрыл глаза.

Произошедшее не укладывалось у него в голове. Совсем недавно вместе с фельдфебелем Штраубе и лейтенантом Клейном, которые любезно согласились захватить его с собой из санчасти, где ему накануне вскрыли выскочивший на плече гнойный чирей, они ехали в его родную часть. Теперь он сидит в окружении двух вражеских разведчиков, при этом тела фельдфебеля и лейтенанта, успевшего застрелить одного из русских, сейчас валяются в дорожной пыли, остывая.

А он при этом собственноручно тащил раненого русского сквозь лес, боясь, что если откажется, то второй русский, со свирепым лицом, перерезавший глотку Штраубе, поступит точно так же и с ним.

Страх за собственную жизнь сковал его накрепко. Казалось, что стоит открыть глаза – и все это окажется обыкновенным кошмарным сном, одним из тех, что снились ему после увиденного на этой войне: изувеченные, растерзанные, обгоревшие человеческие останки, валяющиеся неубранными там, где застала людей смерть.

Многие его товарищи уже привыкли к этому постоянно преследующему их сладковатому запаху разлагающихся тел и даже с удовольствием позировали на фоне убитых красноармейцев и уничтоженных советских танков. А вот ему до сих пор было страшно и дико смотреть на это.

Воспитанный в постоянной работе, когда ему, старшему сыну бедного баварского крестьянина, приходилось с раннего утра и до позднего вечера горбатиться на отцовском поле, потом и кровью растя скудный урожай, он всегда считал себя менее развитым по сравнению со своими сверстниками.

Читать и считать научился поздно, уже после младших братьев, которые из-за этого потешались над ним, не осознавая, что именно благодаря рабскому труду старшего брата и отца они получили возможность ходить в школу. Друзей среди сверстников у него не было, так как работа отнимала все время. И только по ночам при свете тонюсенькой свечи или тусклой луны он погружался в мир книг, казавшийся таким загадочным и волшебным.

Незадолго до того как вермахт вошел в Польшу, его призвали в армию, но в строевую часть он не попал, оставшись ездовым в обозе. Так и двигался в самом хвосте дивизии вначале к Варшаве, потом к Парижу, где и подцепил в одном из дешевых борделей триппер, решив, наконец-то, расстаться с девственностью. Он помнил, как долго потом подтрунивали над ним товарищи, хотя после той войны у многих были аналогичные проблемы.