Норильские судьбы. Повести, рассказы, мемуары

Колян, инженер, восстанавливавший Днепрогэс, и получивший свой срок по статье пятьдесят восемь (Контрреволюционный саботаж) не стал заморачиваться с ответом, а тупо сказал:

– А хрен его знает, – нагнулся над кастрюлей, отыскивая более лакомый кусок рыбы.

Митяня, делая очередной вираж графином над стаканами, прищурившись, спросил:

– А зачем тебе это знать, немец? – Федя сделал умное лицо.

– А вдруг придется на собрании выступать.

– Тебя что и на собрание приглашают?

– Да. Как правило, по случаю Победы 45-го.

Чтобы показать живого немца.

Колян, поднимая очередной стакан, вдруг высказался кардинально жестко.

– Да пошел он на …этот Гондурас! Опять какие-нибудь недоедающие папуасы бананы между собой поделить не могут.

Его единодушно поддержали все. Правда, Митяня, морщась после выпитого стакана, засомневался:

– Партия такие высказывания не одобрила бы! В Гондурасе есть Вильеда Моралес. Его правительство всегда было за народ, – он шмыгнул носом.

– Какая партия? – Колян усмехнулся.

 – Твоя партия эсеров и меньшевиков! Ты что забыл, по какой статье ты топал сюда ножками из Дудинки.

После этих слов все притихли. Потому что все они когда-то протопали по этой дороге. Еще молодые, но уже состарившиеся растоптанной душой, они уже не верили в омоложение. Зная, как не подбрасывай птицу с подрезанными крыльями, она уже никогда не полетит и тем более никогда не начнет парить. Федя опять сделал умное лицо:

– Митянь. А кто такие эсеры?

– Социалисты-революционеры – по жизни.

И мелкобуржуазные контрреволюционеры, – словами Верховного Трибунала ВЦИК отрапортовал Митяня и, посмотрев на Федю, вдруг спросил:

– А ты, немец, на Родину то собираешься?

Федя опустил на стол натруженные мозолистые руки. На левой руке фаланги четырех пальцев были сплющены. Результат первого допроса в НКВД.

– Так у меня в Казахстане никого не осталось. С женой пожил только месяц. Где братаны, не знаю. Мне же как младшему всего десять лет дали. А братанам – по пятнадцать, без права переписки.

Где они и живы ли до их пор, не знаю.

Все замолчали, потому что никто из них не знал о судьбе своих близких. Помнили лишь свой общий срок по приговору в пятьдесят лет на четверых.

– Слушай, немец! Давай выпьем за то, что нас не грохнули с тобой тогда, четвертого августа, когда было принято решение ликвидировать наше пятое отделение. Помнишь, как мы ползали с тобой среди трупов. За те нары, под которыми мы с тобой схоронились.