Смута. Письма самозванки

Приковало ноги к полу, словно пудовыми цепями. Девка. Зырян век свой не видел девки краше, чем та, что стояла сейчас за стойкой кабака.

– Садись, казаче, в ногах правды нет, – услышал он чей-то хриплый голос позади.

Зырян оторвал взгляд от девки и резко обернулся. За столом сидела компания из пяти стрельцов. Кафтаны новые, красные. Пищали и сабли сняли и положили на свободный стол у окна, будто места другого не нашли.

«Чего это черт стрельцов в кузнечную слободу принес?» – подумал он.

Стрельцы уже изрядно набрались, и со стола тонкой струйкой стекала горькая из опрокинутого штофа.

Вои поочередно запускали ладони в огромную миску с квашеной капустой, затем заталкивали капусту в рот, громко причмокивали и рыгали. Зырян поклонился и наложил на себя крест. Один из стрельцов в рваном кафтане по имени Апроксий открыл рот и выпучил глаза на появившегося посетителя.

– Казаче, уважь! – проревел он, словно с утра не жравший бык. – Выпей с нами.

Зырян вновь перекрестился и буркнул:

– Господь с вами, братцы стрельцы.

Дело у меня.

Апроксия усадили на место и налили еще чарку. Красная девка указала казаку за пустой стол у окна. Откинув полы кафтана и сняв саблю, Зырян уткнулся взглядом в стол.

– Шли солдатушки слободкой-слободой, – разнеслась по кабаку унылая стрелецкая песня.

– Манят девушек-девчушек за собой. Ой, за собой, – подхватил басом усатый стрелец.

Зырян улыбнулся. Девка-кабатчица тут же очутилась сбоку со штофом водки и с дюжиной соленых огурцов на расписной глиняной тарелке.

– Хлеба, казаче, али пирогов на закуску? – прощебетала девка.

Зырян накрыл тарелку с огурцами ладонью. Кабатчица понимающе кивнула и упорхнула на свое место. Стрельцы продолжали гулять.

С караула сменились служивые. Он бы и сам в их положении горькую каждый день пил. То одному царю присягай, то другому. С Годуновыми порядок был, хоть и голодно. А сейчас то один царем назовется, то другой. Слышал Зырян, что у самозванца-царя, что в Тушино лагерем стал, племянник объявился, царевич Август, внебрачный сын царя Федора Иоанновича.

Зырян захмелел. Горькая разносила по телу тепло, дурманила разум, уносила печали и беды, словно исчезающее за крышами изб ненастье. Статная девка-кабатчица проплыла перед помутневшими глазами, будто сладкое наваждение.

– Повторить, казаче? – словно иволга, пропела она.

Зырян ухватил ее за тонкое запястье.

– Повтори, красавица, коли не жалко.