Смута. Письма самозванки

Рожинский понимающе кивнул и развел руками:

– Что было, дали. Царек наш всей шляхте да наемникам задолжал.

Заруцкий облокотился на крыльцо и сдвинул шапку.

– Коли задолжал, чего пир на весь мир устраиваете?

Рожинский неуклюже пожал плечами.

– Без пира никак, – буркнул он. – Да и царицу нашу нужно с самозванцем повенчать тайно, чтобы никто не знал.

– Капеллан латинский будет? – неожиданно прямо спросил Заруцкий.

Рожинский молча кивнул:

– Сам знаешь. Католичкой она осталась. Не по сердцу ей вера ваша.

Заруцкий злобно пнул ногой деревянную балясину в крыльце.

– Казаки недовольны будут, да и остальные московиты. Царица русская, как и царь, должны быть православными и всему народу показывать себя защитниками веры.

Заруцкий недовольно отвернулся и засопел переломанным носом.

– Так потому и тайно, – поспешил успокоить его князь-гетман. – Время решит, какая вера для нее сподручней окажется.

Князь-гетман подошел к Заруцкому и положил ладонь ему на плечо:

– Видел царицу-то нашу Марину Юрьевну?

Заруцкий замотал головой.

– Не видел, – задумчиво ответил атаман. – Не видел с тех пор, как первого самозванца за сапоги на крыльцо у дворца стащили.

Рожинский поморщился и перекрестился.

– Неприятное зрелище, верю, – добавил он, поднимая черные глаза к небу. Упаси Бог от такой смерти.

За дверями раздавались крики и пьяные вопли. Заруцкий указал глазами на почерневшие от времени доски двери.

– Лютует царь, – рассмеялся Рожинский.

 – Грошей в казне нема, и половине войска еще не плачено. Так и разбегутся людишки.

Заруцкий развернулся и сошел с крыльца:

– После зайду.

– Правильно, Иван! – крикнул вслед князь-гетман. – Вечером приходи на пир. Ждать тебя будем.

Заруцкий молчаливо склонил голову и зашагал к своей избе.

«Марина Юрьевна здесь», – вертелось у него в голове.

Сапог воткнулся носом в рыхлый, мокрый от осенних дождей песок. Заруцкий мотнул головой, пытаясь сбросить морок колдовства, опутавшего его при первой встрече с Мариной Мнишек.

Теперь она была здесь, в лагере самозванца. Сюда же вернулся и ее отец, сандомирский воевода Юрий. Заруцкий хорошо знал этого проныру, жадного до грошей и готового торговать честью и телом дочери.

«Ах, Марина Юрьевна, Марина Юрьевна», – тяжело выдохнул Заруцкий, шлепая новыми кожаными сапогами по тушинской грязи. Сегодня он увидит ее и будет целовать ей руку. Сердце атамана сжалось.