Смута. Письма самозванки

Небо над Тушино заволокло тучами, и по деревянным скатам домов застучали холодные капли дождя. Часовой на башне у ворот напряженно всматривался на юго-восток. Где-то там совсем недалече стояла Белокаменная. Стихали крики и шум в московских слободках, закрывались базары, часовые запалили огни на мрачных и массивных стенах столичного города. Царь Василий Шуйский, склонившись над свитком, замышлял супротив Димитрия очередную подлость. Жизнь в Москве не такая, как здесь, в Тушино, пьяная и разнузданная.

«Ну да, Бог даст, все образуется».

Заруцкий зашел в избу, расстегнул золоченую пряжку пояса. Повесив саблю на крюк и перекрестившись, он сел на лавку у дверей. Подумать ему было над чем. Да и нет у него желания присутствовать на тайном венчании царицы с самозванцем.

– Позже приду! – грубо рявкнул сам себе Заруцкий.

В хоромах царя Димитрия было шумно. Челядь таскала на стол в деревянных мисках квашеную капусту с клюквой, от которой польская шляхта в свите князя-гетмана Рожинского брезгливо морщилась.

Но появление на столе дичи и курятины воспринялось ею благосклонно.

Вновь зазвенели кубки в руках шляхты и благородного казачества. Все пили за царя Димитрия и царицу Марину Юрьевну. Стол царственной паре организовали у стены под образами, недалеко от большой печи, украшенной зелеными изразцами. Из поместья какого-то ограбленного казаками и ляхами боярина притащили домашнюю утварь и мебель. Золоченые канделябры, расставленные по углам, отбрасывали приятный и домашний свет.

Новоявленный царь не стал утруждать себя русскими одеяниями, а напялил на себя польский жупан, расшитый золотными нитями, и красную шапку с плюмажем. Его одеяние вызвало веселое одобрение у поляков, но разозлило казаков и некоторых московских бояр, перешедших к нему на службу.

Дмитрий видел их кривые взгляды в сторону своей царственной особы. Они бы с удовольствием накинули ему петлю на шею, если бы не Шуйский, что погнал их прочь от Москвы.

Но вино делало свое дело, и Димитрий, вливая в себя очередную чару вина, кивал гостям головой доброжелательно и снисходительно и искоса поглядывал на царицу.

Весь его разум занимала мысль, что наступит время, и пьяные гости сгинут с глаз, останется он с ней один, и тогда полетят прочь на пол все наряды, слезет с лица надменная улыбка и повалится она в брачное ложе, как простая девка на сено. И станет она его царицей на веки вечные.