Смута. Письма самозванки

Годунова вынула из рукава длинный, расшитый красными нитями платок и повязала его на палочку, воткнутую в трещину идола.

– Я знаю, что ты любишь гроши, казак. Макошь так сказала.

– Кому сказала? – удивленно прошептал Зырян.

– Волхвам, – тихо ответила Годунова. – Она все про тебя знает, – добавила Ксения.

На лицо казака упала крупная капля дождя. Она скатилась с кончика носа и упала на руку.

– Почему идет дождь? – спросил Зырян.

– Это не дождь, – пояснила Ксения. – То земля наша плачет.

Зырян почесал затылок и посмотрел на землю.

Снежка, запорошившего поле и лес, не было. Под сапогами пробивались зеленые клочья травы. Они, словно зеленое покрывало, укутывали весь скит от бревенчатого частокола с одной стороны до маленьких деревянных воротцев, расписанных красной краской.

– Что мне делать, царевна? – виновато спросил казак.

– Завтра ты можешь уехать в Москву, а сегодня, если хочешь, оставайся на обряд посвящения. Твой дом там, в самом конце, – прощебетала Ксения. – Мне нельзя здесь долго находиться.

Ксения повернулась к массивным воротам. На мгновение Зыряну показалось, что она вовсе не идет, а плывет, парит над землей, словно белая лебедь по глади тихого озера.

– Она святая, – услышал он чей-то тихий голос. – Она предана своим богам, но и нам она не чужая.

Зырян обернулся. Перед ним стояла русоголовая девчонка с толстой косой и венком из желтых цветов мать-и-мачехи.

– Идем же, казаче, – ласково пропела она. – Я провожу тебя в твой дом.

Где-то в одной из изб грустно и наивно заиграл костяной рожок, и поплыли, словно волны, струны гуслей.

Солнце стало медленно падать в сияющую тихую гладь лесного озера. Пение лесных пташек и стук дятла стихли. Небесное окошко распахнулось, и на грешную землю робко глянул задумчивый месяц. Железные запоры на воротах скита скрипнули, и ворота тихо запахнулись.

Штурм

– Ясновельможный пан, очнись!

Сапега разлепил глаза. Слуга уцепился за край плаща гетмана и настойчиво дергал его.

– Уже утро, – сообщил слуга.

Сапега тяжело захрипел.

– Принеси воды мне! – пробурчал он, мотая в разные стороны головой.

Слуга исчез и через минуту стоял с кувшином и золоченым тазиком.

– Что за ночь, – пожаловался гетман.

– Ясновельможный пан плохо спал? – тревожно спросил слуга.

– Если это можно назвать сном, – проревел гетман.

Он попытался ухватить рукой скользкий шлем, чтобы сбросить его на кресло. Но шлем выскользнул из ладони и шмякнулся со звоном на пол.