Воин аквилы

Тратя огромное количество необходимых сил на сдерживание непрекращающихся выпадов врага, римлянин при этом сохранял надежду хоть как-то попытаться своими умелыми оборонительными действиями измотать оппонента. Да вот только все эти самонадеянные помыслы своего непримиримого врага варвару не иначе как просто казались и виделись абсолютно пустыми и бесхитростными, и отнюдь не без основания. В очередной раз в паузе переводя дух, варвар неожиданно приметил то, как держащийся на последних отголосках стойкости римлянин по обыкновению, чтобы отвлечься от боли, начав перестраиваться незаметно для себя, стал потихонечку увлекаться этим заманчивым приёмом, теряя при этом пусть и понемногу, но столь драгоценные свойства настороженностии и концентрации.

Всё это могло означать лишь только одно. Дикий зов природы бытия для решения конечного итога заметно затянувшегося боя был подан. Требовался порыв, дабы его осуществить. И этот порыв случился. В блеснувшем мгновении свирепый варвар выбил у окончательно уставшего римлянина из рук меч и, вслед сильно ударив кулаком наотмашь молодого декана по лицу, не думая униматься, стал потихонечку поднимать за горло выше своего роста ещё трепыхающегося врага, намереваясь насквозь пронзить его соскучившимся по римской крови клинком. Владиус же, очнувшись, но не имея достаточных сил для того, чтобы заметно воспротивиться всему происходящему, измазанными собственной кровью глазами стал неумолимо смотреть наупивающегося блаженством врага. И, о боги, тотчас от подступившего сознания того, что, возможно, настали последние жизненные секунды, декан вдруг ощутил небывалую ранее злость, а также неизвестно откуда взявшуюся силу и почти что неподвижной левой рукой выхватил находящийся на поясе пугио. Выхватил и, действуя на опережение уже занесённого вражеского меча, воткнул острие своего кинжала в сердце распалённого предвкушением скорой победы неприятеля. Удар, за ним второй, и лишь только когда был нанесён третий удар, варвар от подступившей болевой судороги, расцепив пальцы правой ладони, наконец отпустил распластавшегося на месте от бессилия римлянина, после чего, простояв в состоянии бушующей агонии ещё минуту с кинжалом в сердце, безудержно рухнул на британскую землю. Столь гостеприимную и падкую на непрекращающуюся литься орошающим потоком жертвенную кровь землю как местных, так и римских сынов.