Стальная акула. Немецкая субмарина и ее команда в годы войны. 1939-1945

– Привет от Доры, – сказал Тайхман.

– Чего эта овца хотела?

– Хотела знать, доволен ли я рекомендацией и почему не сказал ей спасибо, как ты.

– Чушь. А что ей еще было нужно?

– Пятьсот марок.

– Дороговаты оказались рекомендации, – заметил Хейне.

– Они тут ни при чем. Если она за три дня не добудет денег, ее место займут.

– Пятьсот марок на дороге не валяются.

Боцман Швальбер просунул голову в дверь и сказал:

– Медосмотр завтра в девять. Построение в восемь. Всех проверю, чисто ли вымыты.

– Заткнись, – крикнул Штюве. – Если я недостаточно чистый для их светлостей, то пошли они…

– Не буянь, Штюве. Я имею в виду салаг.

– Ты хочешь посмотреть, как они моются, хе-хе? Однажды они побьют…

– Штюве, ты прост как задница. В этом никто не сомневается, – произнес Швальбер.

– А ты тупой пидор, – крикнул Хейне вслед боцману.

Тайхман и Штолленберг сошли на берег. Тайхман купил пачку не облагаемых налогом сигарет, а Штолленберг – трубку из корня эрики с надписью «Гарантия: настоящая эрика» и к ней три пачки табаку.

Они выпили несколько бутылок пива и вернулись на борт своего судна.

– У них там пьянка, – сказал боцман Швальбер, когда они шли по сходням. – Хотите пойти на корму?

– Да, мы тоже не против выпить, – сказал Тайхман.

– Делайте что хотите, но в восемь мы уходим. Повторять не буду.

– Я думаю, мы сумеем это запомнить.

Питт, Лёбберман по прозвищу Медуза, Штюве и Остербур угощали команду.

– Эй, сосунки! Выпейте с нами, мы платим, – сказали они Тайхману и Штолленбергу.

Старики начали уже задолго до них, и прежде, чем молодые набрались, Питт, Лёбберман и Штюве уже валялись под столом. К полуночи под стол сполз и Тайхман. Штолленберг уселся на пол подле него. Потом они вместе с Остербуром перенесли Тайхмана на койку, после чего Остербур опорожнился в ботинки Тайхмана.

«Надо бы это вылить, это единственное, что я могу сделать», – подумал Штолленберг, ложась спать. Его тут же закружило, как на карусели, с той только разницей, что слезть с нее не было никакой возможности и никто не брал денег.

Его разбудило рычание Тайхмана. Один ботинок был на нем, другой отскочил, когда он пытался всунуть в него ногу.

– Чья это работа? Я хочу знать, чья это работа?

– Остербура, – сказал Штолленберг, не зная еще, к чему это приведет.

Тайхман подошел к койке Остербура и мочалил его физиономию до тех пор, пока не раздался хруст костей. Остербур поначалу звал на помощь, но потом уже просто лежал и стонал.