Стальная акула. Немецкая субмарина и ее команда в годы войны. 1939-1945

Он не пел вместе со всеми, а просто слушал, то и дело прикладываясь к бутылке с пивом, которую принес с собой. Напоследок они спели «На пути домой».

Ночью Штолленберг услышал слабый стон. Он встал, включил свет и подошел к койке Бюлова.

– Ну, как ты?

– Хуже некуда.

– Это ты стонал?

– Нет, это Фёгеле.

Штолленберг переменил Бюлову компресс.

– В следующий раз – только чтобы это осталось между нами – я отметелю Питта как следует. Сделаю из него изнасилованную девственницу.

– Только не давай ему больше пощечин.

– Не буду. Пусть только тронет меня еще раз, этот сыкун.

– Ну хорошо. А сейчас спи.

– Ладно.

Штолленберг выключил свет и перебрался к соседней койке.

– Ты был великолепен, – сказал он Фёгеле, – просто неподражаем. Ты оказался самым крутым из нас. Я не шучу. Это факт. Ты молодец.

– Такое часто бывает? – спросил Фёгеле.

– Да нет, иногда случается, но не…

– Еще раз я такого не переживу.

– Переживешь. Научишься относиться к дракам спокойно.

– Нет, не научусь.

Да и не хочу я учиться.

– Мне вот пришлось.

– Я ведь не трус, Эмиль.

– Я знаю.

– Даже в школе я ненавидел боксоваться. Но я не давал себя отшлепать.

– Ну, бокс – это ведь спорт.

– Да, и в спорте есть правила.

– У нас тоже есть правила. Если ты оказался на полу и не встаешь, тебя больше никто не тронет. Ведь после первого удара Бюлова больше никто не бил. Если ты ударил или тебя ударили, то все. Даже Тайхману сначала крупно досталось, а ведь для него это что-то значит.

А Хейне до сих пор пугается, когда начинается драка. Но со временем ты привыкнешь. Тут уж приходится выбирать – бить самому или быть битым, а если сбежишь, то прослывешь трусом. Я знаю, что поначалу бить самому очень трудно, поскольку приходится заставлять себя быть жестоким. Так было и со мной. Я не мог ударить человека по лицу, пока мне самому его не разбили, после этого все стало очень просто. Этому очень быстро обучаешься.

– Да, но я очень жалею о том, что сделал с Мекелем.

– Нечего жалеть.

Он ведь с тобой тоже не церемонился.

– А я все равно жалею.

– Это пройдет, Фёгеле. Спи.

– Хорошо.

Они вспахивали свой сектор моря подобно тому, как крестьянин пашет свое поле, борозду за бороздой – с той лишь только разницей, что они жали то, чего не сеяли, а урожай грозил им смертью, если забыть об осторожности. И, даже соблюдая осторожность, все равно можно было погибнуть – все зависело от удачи, как, впрочем, всегда бывает на войне.