Петербургские трущобы. Том 2

– Это уж завсегда палачам по положению, опосля шафота… Пойдем, робя!

– Да чево там глядеть-то? Абнаковенно – пьют… Нешто, кабы самим хватить помалости?

– Эка, чево!.. Поглядим! Цаловальник с них и денег николи не берет!

– Зачем не брать?

– А так уж испокон веку ни один не возьмет – это верно! И как только выпьет палач, так он сейчас, вслед за ним, и посудину, и шкальчик об землю хрепнет, разобьет, значит, чтобы никто уже опосли из него и не пил боле. А ино даже так и в кабак не впустит, а возьмет да вынесет к порогу – тут и пей себе!

– Это точно, потому как палач по начальству присягу такую дает, что от отца-матери отрицается, коли бы и их пороть – он все ж таки должон беспеременно – отказаться не моги! – и, значит, он от Бога проклятой есть человек за это.

– Как же проклятой, коли ему от начальства приказано так?

– Приказано! Силой ведь никто в палачи не тянет. Разве уж коли сам человек добровольно пожелает тово, а насильно идти начальство не заставляет.

– Это уж самый что ни на есть анафема, значит: хуже последней собаки – почему что даже не каждый убивца-разбойник в палачи пойдет!

– А и достается же этим цаловальникам, коли ежели который попадет в их лапы – на кобылу!

– Еще бы не достаться! потому – злость…

И среди таких разговоров народ расходится в разные стороны.

Но замечательно нравственное отношение этого народа к палачу и преступнику: последний для него только «несчастный», за которого он молится и подает ему свои скудные гроши, тогда как о первом у него свои поверья имеются, и, кроме презрительной ненависти, он ничего к палачу не чувствует.

Факт знаменательный и полный глубоко гуманного смысла: в этих поверьях, в этом битье стакана и посудины, в этом презрении к исполнителю кары, быть может, самым ярким образом выразилось отвращение народа нашего и к самой казни.

Потому что много страданий, много боли и крови лежит на его прошлом… Уж и без того преступник тяжким лишением прав и предстоящею каторгою несет искупительную кару закона. «С одного вола двух шкур не дерут», – говорит народный разум.

LIX

ХЛЫСТОВКА-СЛАДКОЕДУШКА[17 - Последователей хлыстовской секты в народе называют лядами и сладкоедушками – последнее на том основании, что они любят есть сладкое и особенно мед.]

К Митрофаниевскому кладбищу с некоторых сторон прилегают обширные огороды, за которыми далее пойдет уже поле да кое-где мелкий кустарник. Местность вообще смотрит каким-то голым пустырем и отличается вечным безлюдьем.