Четвертый бастион

Не в первый раз Европа тщится извести многострадальное Отечество наше.

– Европа? – удивился адвокат и потер ладонью стриженую бородку, чтобы спрятать улыбку. – Да какая ж тут Европа, Александр Львович? Вон… – он снова постучал в стекло, золотящееся бликом весеннего солнца. – Фабричные Ваньки да Машки мечутся как угорелые. Городовые разбегаются прусаками, а социалисты с сальными патлами лезут на столбы с прокламациями. Всего европейского в этом исконно русском бунте то, что горланят они при этом Интернационал да Марсельезу…

Александр Львович помотал головой, что весьма походило на старческий тремор:

– Не стоит клеветать на простодушие народа, Петя.

Это вчера с них довольно было выторговать забастовкой рублевую прибавку к жалованью, а сегодня подавай на растерзание правительство.

– Скромничаете, Александр Львович, – фыркнул новоиспеченный присяжный поверенный. – Правительство… Им «теперича» правительства маловато.

Он, подражая какому-то агитатору, простер открытую ладонь и процитировал:

– Весь мир насилья мы порушим!

– Что за дело, как вы говорите, фабричной Машке до всего мира насилья, когда ей и пьяного ее Ваньки хватает… – пожал плечами старик, – … с его насильем, а того самого в дрожь бросает от полицмейстера, а полицмейстера – от градоначальника.

Вот вам и вся, как говорят зоологи, обозримая пищевая цепь, очень издалека включенная в совокупный мир насилья.

– Но позвольте…

– Не-ет, – протянул Александр Львович таким сиплым голосом, будто это скрипела дверь, и дидактически поднял палец.

 – Маша наша тут ни при чем. В то время как мы ведем несчастную войну в Азии, вполне согласно азам стратегии на нас наступают с другого фланга, европейского… – старик тяжело вздохнул и добавил: – Так было и в тот раз.

– В тот раз? – не сразу понял Петр, но, глянув поверх седой головы старика на целый иконостас пожелтевших фотографий в разновеликих рамках, понятливо кивнул.

Карьера Александра Львовича вся была запечатлена на снимках. Окончилась портретом седого артиллеристского генерала, а начиналась с юнца, почти мальчишки, в мундире с литерными погонами, едва видного на выцветшей картонке.

Юнец напряженно вытянулся подле трехсотфунтовой пушки, старинной по нынешним дням. Фотография была сделана в Крыму, в Севастополе, пятьдесят лет назад.

– Да, – пожевал сухими губами отставной генерал. – В тот раз на нас тоже всем миром шли – три империи: Англия, Франция, Турция, итальянцы даже подвизались – все тут.