Дети, которые живы!

Накатанная грунтовая дорога прямой, будто нарисованной линией уходила вдаль, встречая наступающую ночь. Вдоль нее выстроились похожие, но в то же время разные дома. В деревне их было не больше тридцати. Каждый нес свое настроение и характер. По-разному их облагораживали хозяева.

– Как думаете, что сейчас видит папа? – тихо спросила Шурка.

– Надеюсь, тихое звездное небо, – с дрогнувшей улыбкой ответила Настя.

Мы не знали, куда его направили и где он сейчас может быть. Дедушка как-то сказал Шуре, что сейчас сложно в Севастополе и всей его ближайшей полосе.

На самом деле никто в нашей деревне не знал, где начинались и где заканчивались сражения. Только у дяди Вани имелось радио, но и по нему не объявляли всех подробностей.

Тут вчерашний день напомнил о себе. В больничной палате весть о войне казалась мне несерьезной, теперь же сердце сжимало пугающее ощущение, что она где-то поблизости. Это чувство пришло вместе с горьким осознанием, что отец не придет к ужину, уставший после трудового дня в колхозе.

Что он действительно уехал на фронт. Я волновалась за него, но не так, как должно, не так как дедушка. Война – страшное слово, но непознанное. Каково солдату в окопе? Что испытывал человек, глядя в глаза бездыханного товарища? Как звучала война? Все это мне неизвестно. Я думала, что переживала не так сильно, как другие. Даже становилось стыдно, что порой вовсе забывала о войне. Особенно если занимались с сестрами хозяйством, или готовила обед, или читала. Только в хрупкой тишине я тосковала об отце и вспоминала это страшное слово.

– Вы куда намылились на ночь глядя? – встретили нас Галина Васильевна и ее старшая дочь. Они гнали корову.

– Мы до бабы Глафиры и обратно, – ответила Настя. – У вас Манька опять сбежала?

– Да, нашли у ложбины. Пошла, пошла! – подгоняя хворостиной корову, они прошли дальше и, уже оглядываясь, тетка крикнула: – В гости заходите. Чаем вас напою.

– Как-нибудь зайдем, – ответили мы.

Впереди, из двора Сорокиных, донесся крик младенца и материнский нескладный колыбельный напев: «Тихо, тихо, хорошо.

Мы прогоним комаров…»

– Мать! – мужской хрипатый голос вмиг успокоил ребенка, но ненадолго, малец тут же заревел еще громче.

– Чтоб тебя черти голоса лишили, – буркнула Сорокина, – чего орешь?!

– Ужин иди накрывай!

– Иду! – фыркнула мать.

Деревня затихла, только лай собак на разные лады сопровождал нас. Вдруг позади хлопнула калитка. Загромыхал железный засов. Мы оглянулись.