Дети, которые живы!

Через щели забора за нами наблюдал тощий, высокий парнишка. Дедушка его прозвал Одаренным, из-за того, что он плохо говорил, в основном мычал и вел себя как мальчик в свои двадцать два года.

Мы прошли до конца деревни. Крайний дом Николево напомнил соседский. Но этот был не заброшенным, в нем жила бабка Глафира. Все ее знали, но редко кто общался – старушка не привечала гостей. Глядя на окошки с облупившейся краской на ставнях, я заметила в глубине тусклый желтоватый свет. В груди защипало тяжелое одиночество.

Не мое, а той старушки.

Глубокий вечер затемнил просвечивающуюся синеву сумерек. Нужно было возвращаться обратно. Уже уходя, я оглянулась. У низкого штакетника стояла худая, невысокая, сгорбленная бабка Глафира. От неловкости я тут же отвернулась.

У калитки нашего дома топтался дедушка и, приметив нас вдалеке, покричал:

– Девочки, так поздно не гуляйте! – строгость вышла неестественной из-за его мягкого голоса. Он прокашлялся, собираясь что-то добавить.

Вдруг из глубины нашего двора донесся рев Марты.

Мы все кинулись к коровнику, тут же позабыв о проступке. Дедушка вошел в темный сарай первым, за ним Настя и мы – гуськом. Марта лежала, повалившись набок.

– Вперед копытами выходит, – ругнулся дедушка.

Корова протяжно и жалобно замычала, забив копытами, как будто желая подняться.

– Лежи, лежи, моя хорошая, – приговаривал дедушка, поглаживая ее бок. – Настя, нужна твоя помощь, – начал он, но осекся, обратив на нас внимание. – А вы чего тут? А ну-ка марш домой, чай приготовьте, – наказал он, и наша троица попятилась к выходу.

Долго еще гудело в ушах тяжелое дыхание Марты. Ее печальные, наполненные болью глаза царапали сознание.

Я слонялась по хате. То наполнила и вскипятила закопченный чайник. То кружки на столе расставила, потом еще раз подогрела остывшую воду. Присела за стол, взяла вчерашнюю лепешку из гречневой крупы, откусила и обратно в чашку положила. Кусок в горло не лез. Попила воды.

Шурка сидела на табурете и крутила в руках недовязанную отцом конопляную веревку.

Казалось, что она хотела завершить начатое и силилась понять, как это сделать.

Шура забралась на печь и листала букварь.

Все молчали. Думали о своем. Ждали Настю и дедушку.

Я не удержалась, выглянула на улицу. Совсем стемнело. Ни луны, ни звезд не было видно – они спрятались за непроглядным полотном. С тьмой боролся лишь редкий, робкий свет лившийся из окон хат.

Из-за угла дома донеслись звуки шагов и тихий разговор.