Сентябрь

На сей раз он проделал все за ее спиной, он предал ее! Он даже не дал ей возможности защититься, битва была проиграна ею прежде, чем она успела сделать хотя бы один выстрел.

– Ты не имел права! – Вирджиния не узнала свой собственный голос. – Эдмунд, ты не имел права!

Брови его поползли вверх.

– Не имел права? Что ты хочешь этим сказать?

– Ты не имел права ехать туда один. Не имел права отправиться туда, ничего не сказав мне. Я должна была присутствовать при разговоре. Генри не только твой ребенок, но и мой.

Как ты смел поехать тайком и все решить за моей спиной, не сказав мне ни слова!

– Я и не думал делать что-то тайком – я же все тебе рассказываю как есть.

– Ну да, только постфактум. Я для тебя ничто, меня и слушать-то незачем. Должна тебе сказать – мне не нравится такое отношение. Почему, скажи на милость, все решения должен принимать ты один?

– Думаю, потому, что я всегда их принимал.

– Но на сей раз ты действовал тайком! – Вирджиния поднялась с кресла и стояла, крепко сжав на груди руки, словно с трудом удерживалась, чтобы не ударить мужа.

Это была разъяренная тигрица, готовая сражаться за своего детеныша, былой уступчивости как не бывало. – Ты прекрасно знаешь, и знал всегда, что я не хочу отправлять Генри в Темплхолл. Он еще очень маленький и не отличается крепким здоровьем. Знаю, тебя отправили в интернат, когда тебе исполнилось восемь лет, знаю, что Хэмиш Блэр уже там, но почему мы все должны непреложно следовать этому обычаю? Что это – закон природы? Она ушла в прошлое, эта викторианская традиция, в наши дни маленьких детей не отсылают из дома. И что плохого, если мы нарушим это правило? Генри прекрасно может оставаться в Страткрое, пока ему не исполнится двенадцать – тогда и поедет в интернат. Это будет разумно. Но не раньше, Эдмунд. Не сейчас.

Он искренне не понимал ее.

– Почему ты хочешь, чтобы Генри отличался от всех других мальчиков? Почему он должен сидеть дома до двенадцати лет? Хочешь сделать его белой вороной, чтобы все показывали на него пальцем? Может, ты путаешь его с американскими мальчишками, у них уже усы пробиваются, а их все еще за ручку водят.

Вирджиния вспыхнула:

– К Америке это не имеет никакого отношения. Как ты можешь такое говорить? Любая разумная, нормальная мать чувствовала бы то же, что и я. Это ты ошибаешься, Эдмунд. Но ты и мысли не допустишь, что можешь быть не прав. Ты будто живешь в прошлом веке. Ты старомоден, упрям и высокомерен.

Никакой реакции на этот выпад не последовало.