Стрига

Крупный мужчина лет сорока с темными вьющимися волосами, собранными в маленький хвостик, сидел за широким столом напротив. Лицо его было бледным, глаза ему как будто было лень открыть полностью, так что он смотрел на посетительницу слегка прищурившись. От этого мужественное лицо с грубоватыми приятными чертами казалось еще более усталым и даже немного отечным. Наверное, он с ночного дежурства сегодня, решила Люда. Впрочем, его обаяния все это никак не умаляло. На нем был темно-серый костюм в еле заметную клетку, из-под пиджака выглядывала светло-серая тонкая кофта без ворота.

Халата не было. Ну он же психиатр, заключила Людмила, наверное у них так можно.

– Я вас понял, Людмила Сергеевна, – голос вызывал ассоциации с кем-то из семейства кошачьих, мелодичный, но с хрипотцой, – приводите девочку.

– Спасибо, доктор, – мама-Люда поднялась. Мужчина поднялся одновременно с ней.

Хотя мог бы остаться сидеть. Людмиле было приятно: редко встретишь в наше время такого чуткого доктора. Сразу согласился помочь и денег не взял.

Люда решила непременно ему что-то подарить потом, когда дело будет кончено. Дорогой коньяк или что там принято.

Она развернулась уже в дверях. Неожиданно, он стоял прямо за ней. И как так быстро и бесшумно он обошел стол? Неважно.

– Понимаете, у меня маленький сын! Я просто не могу…

– Людмила, – доктор мягко взял ее руку в обе свои. Это было на удивление естественно и ощущений, что личное пространство нарушено, не вызывало. А еще Людины боль, тревога и смятение будто вытекли из нее через эту руку и скрылись где-то под его пальцами.

– Ох, – только и выдохнула женщина, – мы придем…

– Завтра в пятнадцать тридцать. Приходите.

3

Если бы мама-Люда спросила Марию, что собственно не так, почему Маша упирается, не желает лечиться у светоча отечественной психиатрии, Маня бы не смогла объяснить. Не рассказывать же маме про деда Степана и птицу. Ну, ту самую птицу – которая зло. Эта птица сидит у «доброго доктора» на плече. Выглядывает из-за его головы.

Как же мама не увидела и не почувствовала?

Под тяжелым взглядом его не полностью открывающихся глаз Маня цепенеет и не может говорить вообще.

«Мамочка», – Маня даже не шепчет. Это уже беззвучная артикуляция.

Но мама давно дома, нянчит братика, кормит ужином отчима… А она, Маша, –  здесь. Она сидит напротив него. На том самом стуле, на котором недавно сидела мама и договаривалась о лечении дочери. Снова пересекается с ним взглядом.