Стрига

– Горько, гадко и противно, Манечка, – вдруг сказал он.

Фраза показалась знакомой. Маша попыталась вспомнить, но ее обжигающей волной захлестнула паника, и она поспешно разорвала зрительный контакт. Теперь она смотрела в зарешеченное узкое окно, но так, чтобы краем глаза все-таки его цеплять. Не видеть что делает доктор-с-птицей было еще более некомфортно. Как будто сидит перед ним голая.

Он хмыкнул, и на периферии Маниного зрения его губы растянулись в улыбку. Какую-то слишком широкую. Создавалось впечатление, что она у него  – от виска до виска.

Маша непроизвольно передернула плечами. И, как бы ей это ни было неприятно, вновь посмотрела на доктора прямо.

Нет. Ничего такого не было. Улыбка как улыбка, и если бы Марию не угнетало «то не знаю что» – можно было бы счесть эту самую улыбку приятной. Даже очаровательной. Определенно, доктор был привлекательным мужчиной.

Дрожь между плеч повторилась. Но теперь мышечные сокращения казались чужими. Навязанными извне.

Как будто ее дернули за ниточки.

Доктор-с-птицей улыбался. В его обаяние вплетался неприятный скользкий оттенок. Как душок от протухшего мяса. Еще и еще. По капельке он разрастался, и Маша поняла, что запах этот самый настоящий. А вовсе не какое-то там абстрактное ощущение или ассоциация с тухлятиной.

Доктор встал из-за стола, он двигался плавно и быстро. Из-под медицинского халата снизу вместо ног в брюках виднелось нечто длинное, тускло поблескивающее, многосуставчатое.

Нечто двигалось настолько быстро и сгибало сероватые осьминожьи конечности столь стремительно, что казалось, будто суставов там вовсе не было. Сплошные мясистые щупальца. И только щелканье заставляло поверить, что в гладком нечеловечьем теле все-таки есть сочленения.

Маша отстраненно размышляла, почему она упала в обморок при виде небольшой раны на своем предплечье но не падает сейчас? Очевидно, что теперь у нее есть повод более веский.

Нельзя, понимает она. Дома были мама с братиком, книжки, стол, который смастерил дед Степан.

Не поэтому!

Невидимая нить дернулась, и Маша вскинула голову. Ей не давали спастись во тьме забвения, пусть и короткого.

Доктор-с-птицей двумя пальцами поддерживал Манин подбородок, едва касаясь. Он незаметно приблизился вплотную и навис над ней. В каких-то паре сантиметров от ее лица. Как будто хотел поцеловать.

Маша остолбенела. Знакомое предобморочное ощущение настойчиво нарастало.