Тут мой дом

Ездили к нему на выходные: заваривали чай в самоваре, чинили веранду, играли в лото, кормили Гошу, ходили на зимний пляж, когда не было ветра. Как-то на пляже я спросил: «Деда, ты грустишь?» Он придерживал меня за руку, чтобы я не поскользнулся на мокрых после дождя скалах. «Бывает. А потом вспоминаю о вас, о том, как мне повезло с семьей, и становится хорошо… Как дела в школе, Амир?»

Весной дедушке предложили работу на макаронной фабрике.

7. Что ты делал? Мечтал!

Ночами, когда все засыпали, я тайком выбирался из дачного дома.

Дверь в бабушкину комнату оставалась открытой, поэтому пройти по коридору было непросто. Однажды она проснулась на скрип полов: «Куда ты, сынок?» – тогда я придумал, что бежал к ней от страшного сна.

Со временем я определил, запомнил и стал обходить шумные доски: те три у обувного шкафа, предатели, могли затрещать так, что проснутся в погребе мыши!

Следующей задачей было бесшумно открыть входную дверь, скрипящую похлеще пола. Дверь была бабушкиным шпионом, доносившим о том, что мы с братом днем сбежали на пляж, что дедушка вернулся домой и можно накрывать на стол, что явилась болтливая соседка Нурия и следует притвориться простуженной, чтобы она побыстрее ушла.

Неделю я выстраивал отношения с дверью: промасливал петли, протирал ручки, даже уговорил деда ее покрасить. Дверь сдалась, безмолвно позволяя мне ночами покидать дом, взбираться на дачный забор и смотреть на мир.

Ночи я полюбил еще в городской квартире. Она у нас угловая, с двумя балконами, каждый из которых смотрел на свой памятник поэту – Сабиру и Низами.

Мне казалось, городские скульптуры оживают ночами. Переступая через крыс, перелезая через автомобили, они гуляют по безлюдным улицам, читают друг другу стихи, обсуждают время, за которым следят каменными (но на самом деле полными жизни) глазами и не удивляются: люди не меняются, они все так же разрываются между ангелами и бесами, духовным и материальным, миром и войной.

На даче темно, только на веранде горит лампочка.

Вокруг нее суетится мошкара, машут крыльями бабочки и гудят черные жуки, которые, обжигаясь, с треском падают на пол. Перебегаю сад, вскарабкиваюсь на тутовник, с него перелезаю на забор. Сажусь, свесив ноги, оглядываюсь.

Передо мной просторы Апшерона, такие же, как и днем, но только ночью я чувствую, что это мое. Стрекот цикад смешался с шумом моря, издалека доносится грохот железной дороги – к станции приближаются поезда-цистерны.