Словно ничего не случилось

Холмистые гряды и белесые пустоши, схватившиеся коркой льда, отливают мертвенной белизной, которая простирается до самых краев Острова, лишь немного меняя цвет у воды, где она синеет и рыхлится, подкрадываясь к бушующей линии волн. В низинах же, подальше от берега, – сплошной лед: матовый и застоялый, он сковал землю, лишив ее дыхания, обездвижив на долгие тысячелетия, и кажется, что процесс этот будет длиться столько же, сколько и длился до этого, а значит – бесконечно долго.

Все вокруг запорошено, застекленело, все едино: и гулкие низменности, и прибрежные склоны, сложенные из ледяного песка, и прозрачная изморозь речных устьев, где вода застыла на пути к морю, и вспухшие утесы, остывшие, промерзшие насквозь.

Все вокруг дрожит от нестерпимого мороза, все дыбится – безжизненное, потухшее, навсегда окостеневшее.

Кажется, что Остров был мертв всегда и будет мертв еще целую вечность. Что, однажды поднявшись из морских пучин или спустившись с небес, он пожалел, что выбрал это неприветливое место и оказался бессилен перед дыханием неведомого северного края.

Природа вела неслышную битву, свидетелей которой еще не нашлось, но Остров помнил. Его спящее сердце еще хранило память о зеленых долинах, сокрытых под коркой льда, он все еще слышал остывшее дыхание деревьев и шорох обездвиженных листьев, хотя и не мог надеяться, что возродятся мгновения бурной жизни, которыми беспрестанно занята природа.

Громоздятся массивные известняковые плиты, осколки гранита ранят друг друга, крошатся тысячелетние прослойки торфа – отгнившие листья и древесина, спрессованные силой природы, которой невозможно противостоять.

Скала дробится на камни. А камни – в песок. А поверх всего – бескрайняя белизна.

Пустынны холмы и равнины, безлюдны горные кряжи, в них еще не звучало человеческое эхо. Темны раскаты грома, размашист птичий свист. У берегов слышится плеск – это крабы в поисках добычи поднимают камни, подставляя глаза под удары свирепых чаек. Прибрежные волны шумят, дробясь в холодную крошку и осыпаясь искрами льда.

Они раскатисты и так же исконны, как берег, на который наступают.

Только вода подвижна, она умеет прокладывать путь, точить и камень, и лед. Она умеет дышать, двигаться – и оттого кажется живой, хотя нет еще руки, способной пропустить ее сквозь пальцы, уха, чтобы уловить сладостный шум, нет сердца, что зашлось бы от радости при этих звуках.

В воде бьется рыба, жирная и изворотливая.