Пропавшие девушки Парижа

Она собиралась просто попросить, чтобы ей завернули что-нибудь с собой на ужин – например кусочек жареного цыпленка с картофелем. Но барная стойка из красного дерева, мягкое освещение и тихая музыка создавали манящую уютную атмосферу. Она представила, как снова ужинает в одиночестве, сидя в своей тесной каморке, и ее такая тоска взяла.

– Принесите, пожалуйста, меню, – попросила Грейс метрдотеля. У того глаза на лоб полезли. Грейс направилась к бару, стараясь игнорировать взгляды мужчин, которые с удивлением смотрели на женщину, пришедшую ужинать в ресторан без спутника.

А потом она заметила его. За барной стойкой с самого краю боком к ней сидел мужчина в элегантном сером костюме. Широкоплечий, с коротко постриженными курчавыми каштановыми волосами, уложенными в прическу с помощью помады. В ней всколыхнулся давно позабытый интерес. Мужчина повернулся, встал, и лицо его внезапно оживилось.

– Грейс?

– Марк… – Она не сразу сообразила, кто этот человек. Он был из другого мира. Марк Дорф учился вместе с Томом в Йельском университете и жил с ним в одной комнате.

К ней возвращались воспоминания, и она осознала, что для Тома Марк был не просто соседом по комнате. Он считался его лучшим другом. Его всегда можно было видеть среди моря парней в синих шерстяных блейзерах на важных университетских мероприятиях и вечерах встреч выпускников, хотя он был старше Тома на два года. Марк даже на свадьбе ее присутствовал. Но в принципе она никогда с ним толком не общалась – это был их первый настоящий разговор с глазу на глаз.

– Не знал, что ты живешь в Нью-Йорке, – произнес он.

– А я здесь и не живу. В общем-то. – Она судорожно подбирала верные слова. – То есть живу, но временно. А ты?

– А я в Вашингтоне. Сюда приехал на несколько дней, по работе. Завтра возвращаюсь. Я ужасно рад тебя видеть, Грейси. – Это уменьшительное имя придумали ей родные, а затем и Том, но ее всегда коробило, когда она слышала «Грейси» из уст мужа. Такое обращение казалось ей уничижительным, будто ей напоминали, чтобы она знала свое место.

И снова этот самый вопрос, который неизменно повергал ее в трепет с тех пор, как погиб Том. Все, кто знал о постигшем ее горе, в разговоре с ней всегда пытались придать своим голосам «правильную» степень участливости, подбирая некий сердечно-ненавязчивый тон.