Джентльмены и игроки

В тот день кросс закончился без меня. Назавтра я подделаю отцовскую записку, где он сообщит, что у меня на бегу случился приступ астмы и впредь он запрещает мне кросс.

Ну и слава богу. Терпеть не могу физкультуру. А особенно – мистера Груба, учителя, с его искусственным загаром и золотой цепочкой на шее, щеголяющего неандертальским юмором перед горсткой прихлебателей за счет тех, кто слаб, неловок, косноязычен, – неудачников вроде меня. И вот, все еще в форме «Сент-Освальда», я прячусь за флигелем и жду, не без опаски, звонка, возвещавшего конец занятий.

Никто меня не замечает, никто не спрашивает, по какому праву я здесь нахожусь. Мальчики – одни в блейзерах, другие в рубашках с коротким рукавом или в спортивной форме – рассаживаются по машинам, спотыкаясь о крикетные биты, обмениваются шутками, книгами, конспектами. Грузный шумный мужчина руководит автобусной очередью – это мистер Слоун, учитель физики, а у дверей часовни стоит пожилой человек в черно-красной мантии.

Я знаю, это доктор Стержинг.

Отец говорит о нем с уважением и даже благоговением – ведь именно он взял отца на работу. «Старой школы, – одобрительно отзывался отец. – Крут, но справедлив. Ладно, если новый будет хоть вполовину так же хорош».

Формально я, конечно, ничего не знаю о событиях, которые привели к назначению нового директора. Отец странным образом превращался в пуританина, когда речь заходила о некоторых вещах, и, видимо, считал предательством по отношению к «Сент-Освальду» обсуждать со мной эту тему.

Но некоторые местные газеты что-то учуяли, а остальное было легко узнать, подслушивая разговоры отца с Пепси: чтобы избежать нежелательной огласки, старый директор остается на посту до конца триместра – якобы для того, чтобы ввести нового в курс дела и помочь ему освоиться, – после чего он уйдет на приличную пенсию, назначенную Попечительским советом. «Сент-Освальд» не дает пропасть своим: пострадавшая сторона должна быть щедро вознаграждена без судебного разбирательства – при условии, конечно, что обстоятельства дела не будут упомянуты.

Поэтому, стоя у школьных ворот, я наблюдаю за доктором с некоторым любопытством. Человек с изрытым лицом, лет шестидесяти, не такой грузный, как Слоун, но с той же статью бывшего регбиста, нависает над ребятами, будто горгулья. Убежденный сторонник телесных наказаний, по словам отца: «Тоже хорошая штука, учить этих мальцов дисциплине». У меня в школе трость давно уже вне закона.