Осточерчение

и другая глядит на неё, и через секунду как мел бела.

и она ещё меньше, ещё фарфоровей, чем была.

и в её глазах, от которых одежда делается мала,

и запотевают стёкла и зеркала —

в них теперь зола.

«ты не знаешь, не знаешь, как я тебя звала,

шевелила губами, ржавыми от бухла,

месяц не улыбалась,

четыре месяца не спала.

мы сожгли друг друга дотла,

почему ты зла?

разве я тебя предала?

я тебя спасла».

у них слишком те же губы, ладони, волосы,

слишком памятные тела,

те, что распороли, разъяли, вырвали из тепла,

рассадили на адовы вертела.

и одна сломалась,

другая была смела

каждая вернулась домой в тот вечер

и кожу,

кожу

с себя сняла.

у одной вместо взгляда два автоматных дула,

она заказывает два рома,

закусывает удила.

– ну, чего ты молчишь.

рассказывай, как дела.

18 января 2009 года

Старая пластинка

высоко, высоко сиди,

далеко гляди,

лги себе о том, что ждёт тебя впереди,

слушай, как у города гравий под шинами

стариковским кашлем ворочается в груди.

ангелы-посыльные огибают твой дом по крутой дуге,

отплёвываясь, грубя,

ветер курит твою сигарету быстрей тебя —

жадно глодает, как пёс, ладони твои раскрытые обыскав,

смахивает пепел тебе в рукав, —

здесь всегда так: весна не к месту, зима уже не по росту,

город выжал её на себя, всю белую, словно пасту,

а теперь обдирает с себя, всю чёрную, как коросту,

добивает плёнки, сгребает битое после пьянки,

отчищает машины, как жестяные зубы

или жетоны солдатов янки,

остаётся сухим лишь там, где они уехали со стоянки;

россиянки

в курточках передёргивают плечами на холодке,

и дымы ложатся на стылый воздух

и растворяются вдалеке,

как цвет чая со дна расходится в кипятке.

не дрожи, моя девочка, не торопись,

докуривай, не дрожи,

посиди, свесив ноги в пропасть, ловец во ржи,

для того и придуманы верхние этажи;

чтоб взойти, как на лайнер – стаяла бы, пропала бы,

белые перила вдоль палубы,

голуби,

алиби —

больше никого не люби, моя девочка, не люби,

шейни шауи твалеби,

let it be.

город убирает столы, бреет бурые скулы,

обнажает чёрные фистулы,

систолы, диастолы

бьются в рёбра оград, как волны,

шаркают вдоль туч хриплые разбуженные апостолы,

пятки босые выпростали,

звёзды ли

или кто-то на нас действительно смотрит издали,

«вот же бездари, – ухмыляется, —

остопёздолы».