Одиссея

Никого мы из вас не боимся, –

Ни самого Телемаха, как много бы слов он ни сыпал, –

Ни о вещаньях твоих не печалимся. Все они вздорны!

Ими, старик, только больше вражду ты к себе возбуждаешь.

Будет по-прежнему здесь все добро поедаться, и платы

Им не дождаться, покамест ахейцам согласье на свадьбу

Ею не будет дано. Ведь сколько уж времени здесь мы

Ждем, за нее соревнуясь друг с другом. А время проходит,

Новых себе мы не ищем невест для приличного брака».

И сыну Полиба в ответ Телемах рассудительный молвил:

«Я, Евримах, ни тебя, ни других женихов благородных

Ни уговаривать, ни умолять уже больше не стану.

Все ведь известно богам, а также известно ахейцам.

Дайте лишь быстрый корабль мне и двадцать товарищей, с кем бы

Всю дорогу проделать я мог и туда и обратно.

Я собираюся в Спарту поехать и в Пилос песчаный,

Там об отце поразведать исчезнувшем. Верно, из смертных

Кто-либо сможет о нем мне сказать иль Молва сообщит мне

Зевсова – больше всего она людям известий приносит.

Если услышу, что жив мой отец, что домой он вернется,

Буду я ждать его год, терпеливо снося притесненья.

Если ж услышу, что мертв он, что нет его больше на свете,

То, возвратившись обратно в отцовскую милую землю,

В честь его холм я насыплю могильный, как следует справив

Чин похоронный по нем, и в замужество мать мою выдам».

Так произнес он и сел. И встал пред собраньем ахейцев

Ментор.

Тот, на судах уезжая, весь дом ему вверил, велевши

Слушать во всем старика и дом охранять поусердней.

Добрых намерений полный, к собранью он так обратился:

«Слушайте, что, итакийцы, пред вами сегодня скажу я!

Мягким, благим и приветливым быть уж вперед ни единый

Царь скиптроносный не должен, но, правду из сердца изгнавши,

Каждый пускай притесняет людей и творит беззаконья,

Если никто Одиссея не помнит в народе, которым

Он управлял и с которым был добр, как отец с сыновьями.

Я не хочу упрекать женихов необузданно дерзких

В том, что, коварствуя сердцем, они совершают насилья:

Сами своей головою играют они, разоряя

Дом Одиссея, решивши, что он уж назад не вернется.

Но вот на вас, остальных, от всего негодую я сердца:

Все вы сидите, молчите и твердым не смеете словом

Их обуздать.