Театральная жизнь Ирочки

Какая еще дивная чистота, Миша? «Она создает образ прекрасной русской девушки, готовой принести себя в жертву». Господи!

Антонина Петровна откинула листы на стол.

– А что? – не понял Миша.

– Ты разве не был на прогоне? Георгий Иваныч недоволен Астафьевой.

– Да, но мне показалось, она взяла себя в руки…

– Нужно писать о спектакле, Миша, зритель хочет знать замысел, а ты его этой дивной чистотой травишь. Кофе отвратительный, где ты его взял?

– Но Астафьева…

– Астафьеву уже в третьем ряду не слышно, это профнепригодность, – перебила его Соловец.

 – Все, что она играет, уже игралось. Блистательна была в этой роли Тарасова, кто еще, да та же Чулпан. Дай зажигалку, Миша.

– Но Антонина Петровна…

– Миша, она играет всё тоже самое, что мы уже сто раз видели. Скучно. Фу, какой кофе! Непрофессионально. Обыгрывать каждый раз следует по-особенному, как будто ты первый человек, кто взялся за эту историю. Увидеть в ней то, что пока не увидели другие. Вот что должно быть!

– Но как же можно сравнивать, Антонина Петровна? Я хотел…

Антонина Петровна решительно затушила едва подкуренную сигарету.

– Хотеть – это непрофессионально, Михаил, нужно делать, а не просто хотеть. Я думаю, такую статью надо спрятать куда-то очень далеко, чтобы ее никто не увидел. Чтобы знакомить зрителя, который не может позволить себе купить билет, со спектаклем, нужно обладать творческим тактом, Михаил. А у вас его нет. Нужно анализировать автора, эпоху, прислушиваться к старой артистической школе.

Старый человек на ветер слова не скажет, ими храм-то наш держится, пока мы живы. В вас нет идейного вектора, Миша. Ой, сколько времени? У меня что часы стоят? Ни одна собака не зашла, не предупредила. Иди, Миша. Я уже начинаю опаздывать.

– Но как же статья, Антонина Петровна?

– Оставь ее. Я сама напишу, как нужно. Напечатаешь. Я ей устрою дивную красоту. Иди, не видишь, я должна переодеться?

– Хорошо, Антонина Петровна, я пошел?

– Иди ради Бога!

Начинала кружиться голова от волнения.

Она безотчетно ходила туда-сюда по гримерной. И еще этот Миша! Нужно было привезти дыхание в порядок и аккуратно, постепенно залезать в костюм и ждать гримершу.

Миша же вышел из гримуборной Соловец, громко стуча туфлями, спустился по лестнице, а потом вдруг остановился, прислушался, снял обувь, снова поднялся на второй этаж, прошел длинный коридор, свернул, постучался три раза в дверь, и вошел в другую гримуборную. В ней было темно.