Адреналин

Остальные сдаются после первого приступа. В день могло случиться от двадцати до тысячи рецидивов. И сегодня я в числе этих неудачников.

Звук ревущего мотора гасится, теперь слышен только замедляющийся стук моего сердца. Я пытаюсь давить себе в грудь, чтоб хоть немного запустить эту парашу, забившись в тёмный угол подворотни. Лужа крови растекается у меня под ногами, в глазах рябь, вены пульсируют. Мне люто страшно. Я не хочу умирать.

Но обо всём по порядку.

***

Я продираю глаза примерно во второй половине дня.

Ненавижу просыпаться во второй половине дня, потому что у меня совсем не остаётся времени на поиски дозняка.

Типси рассказывала, что двадцать лет назад в мире ещё существовала некая система, которая позволяла ориентироваться во времени вплоть до минут, хотя вряд ли кто-то вам из местных ответит, что такое «минуты». О минутах знают лишь умники, вроде меня, и старшее поколение. Но я всё же вам поясню, а то мало ли вы не в курсах.

Типси не одна такая умная в Котлах, владеющая недоступными мне знаниями о стремительно просранном прошлом.

Раньше у людей было время. Они называли его священным ресурсом, благодаря которому могли не только просыпаться в одной из четырёх половин дня, но и вообще там… много чего, короче. В сутках у них было двадцать четыре временных промежутка, а это ж дофига! Можно успеть абсолютно всё. Ну, как-то так. Надеюсь, вы меня поняли. А если не поняли, хер с вами.

Я думаю об этом всём ещё немного, пока лежу на матрасе, укрытый длинными ногами проститутки.

Хоть в этом плане, уверяла меня Типси, мир не изменился. Шлюхи есть и будут всегда, без них никуда.

Я заглядываю в лицо своей ночной подруги. Та выглядит весьма прилично. Хотя я не помню, когда успел снять столь юную и симпотную цыпочку (но они почти все и всегда кажутся юными).

О том, что эта девчонка – проститутка – говорит её запах. В Котлах все пахнут либо отходами, либо кровью, либо машинным маслом. Но только не шлюхи. У шлюх имеется специфический запах чужих гениталий, который ты можешь учуять под шлейфом надушенной одеждой, только когда эту самую одежду снимешь.

Я хватаю крошку за лодыжки и аккуратно перекладываю её ноги на матрас, а сам сажусь ровно и блаженно почёсываю ягодицу.

Эта коморка, нет, эта помойная яма, походу, её гнёздышко. Либо гнёздешко отеля, в который нас занесло. Я уже сказал, что плохо помню вчерашний вечер.

Дело в том, что я решил отгреметь свой день рождения.