Сквозь окно моего подъезда

Она, посмотрев на чужие ботинки в коридоре, тихо охнула и присела на табуретку. Я переминался с ноги на ногу у двери в кухню, понимая, что им нужно побыть наедине. Но уйти не мог, будто приклеился к полу.

– Мам, – отец произнес это достаточно холодно. – Здравствуйте.

На минутку показалось, что теперь все, связанное с отцом, вызывало ощущение промозглости и полярной ночи. Как на Крайнем Севере. Я так привык к мысли о его жизни там, что теперь не отделял север от отца. А папа был холодным даже с бабуленцией, чего уже говорить обо мне.

Только сейчас я понял, что он даже не попытался при встрече меня обнять.

– Рада, что ты вернулся…

Голос бабуленции звучал пусть и испуганно, но искренне. Она подошла к нему сама, протянула худую, суховатую руку с выступающими бугорками вен на кистях, и погладила отца по щеке. Он не дернулся, но и в лице не изменился. Взгляд оставался льдистым. Казалось, если долго в его глаза смотреть, то можно превратиться в ледяную фигуру. Такую, какие стояли каждую зиму на ВДНХ.

– Где отец?

– В гараже… – уклончиво ответила бабуленция и прошла в кухню.

Достав из холодильника остатки винегрета, она разложила его в три глубокие тарелки – себе, мне и отцу. Потом полила пахучим маслом, перемешала и выставила на стол. Я достал из ящика ложки. Отец все также стоял у выхода из кухни, набычившись, и глаза его сияли недобрым блеском.

– Опять бухой припрется?

– Вадь, иди к себе, – приказала бабуленция, всучив одну из тарелок в руки.

 – Да приберись там, отец вернулся. Теперь это не только твоя комната.

«Да блядь», – раздраженно подумал я, запоздало вспомнив, что комнату теперь придется делить. Больше места в маленькой двушке не было: в другой комнате жили дед с бабуленцией. Попятившись, я и правда вышел из кухни, но притаился за углом, чтобы слышать весь разговор.

– Куда вы деньги девали, которые я Вадьке присылал?

– На Вадьку…

– Поэтому он ходит в моей старой куртке?! – в его голосе звенела ярость.

Я вжался в стену, надеясь, что меня не было слышно. – И в подранных рубашках? Поэтому, мам? Я тебя спрашиваю!

Бабуленция молчала. Только дверца холодильника захлопнулась с тихим скрипом. Послышалось, как ножки табуретки проехались по кафельному полу. Она всхлипнула, но шагов по-прежнему не было слышно. Значит, отец не ринулся ее успокаивать. Я крепче вцепился в тарелку с винегретом, будто боясь выронить, и на мгновение даже забыл, как дышать.