Сквозь окно моего подъезда

Я стоял между, затягиваясь сигаретой в очередной раз, и только после пары тяжек сподобился открыть форточку. Весь подъезд уже провонял. Докурив, я подошел к табличке с надписью про штраф в полторы тыщи и затушил сигарету прям об нее. Файлик, в котором она висела, тут же оплавился, и к вони от сигарет добавился противных запах сожженного пластика.

– Так им, суки, – довольно растянув улыбку на все лицо, выпалил я. – Делаю, что хочу.

Раздался щелчок открываемой квартиры – судя по звукам, этаже на пятом. Я быстро ломанулся вниз, перепрыгивая через ступеньку и шурша объемным, старым отцовским пуховиком.

– Опять навоняли, ироды! – услышал я восклицание, но даже и не думал останавливаться, толкая со всей дури тяжеленную подъездную дверь и выскакивая на октябрьский воздух.

Я жил в Северном Чертаново. Так себе райончик, пусть и был построен в СССР как образцово-показательный. Старые дома в третьем десятилетии двадцать первого века казались совсем угрюмыми, дряхлые оконные рамы скрипели, когда разевали пасти навстречу свежему воздуху.

Наш девятиэтажный дом ничем не отличался от сотни других: он был таким же громоздким, нависавшим над головой и почти заслонявшим небо, если смотреть вверх. Монументальная старина, которая уже обрыдла всем. Но куда бежать?

Подъезд за мной захлопнулся, а на улице уже и правда смеркалось. Небо затягивалось темным, вечерело, и вдалеке на горизонте растягивался закат. В сравнении с утром значительно похолодало, и я поежился. Под объемной курткой побежали мурашки, и даже толстовка не спасала.

Капюшон от толстовки не спасал уши от пробивного, забирающегося под кожу ветра. Я пару раз клацнул зубами, а потом усилием воли заставил себя перестать дрожать. Но мурашки на коже не унимались и добрались уже до тощих коленок, спрятанных за тканью черных джинсов.

Я побрел прочь от дома по узкой тропинке, ведущей прямо к детской площадке. Ее не красили, казалось, тыщу лет: голубая и зеленая краски облупились, дерево качель прогнило, а металл скрипел, когда дети раскачивались сильнее отметки «еле-еле».

Сейчас она пустовала – в восемь вечера приличные дети чистили зубы и готовились ко сну. Я прошлепал кроссовками по влажному песку, чувствуя, как сквозь ткань внутрь попадают мелкие песчинки, и плюхнулся на качель. Она жалобно скрипнула подо мной, и задницей я ощутил влажность дерева. Недавно, видать, закончился дождь.

– Царитов! – услышал я.

Голос Валюхи я б узнал из тысячи других подростковых блеяний.