Радость наша Сесиль

«Лазурь переварена, сытной прозрачностью жив…»

Лазурь переварена, сытной прозрачностью жив

отряд насекомых, отправленный в точку костра —

кто знал, что огонь разрастется? Не видно с небес

подробностей, въевшихся в знамя, какими дотлеет

решимость народная всякую власть устранить: оставайся,

душа, где зияют разбитые окна управы… Стекольщик

осколок реки в задымленную раму вправляет, а птицы

латают пиджак депутата – вытаскивать пули из тел —

задача для клюва понятная: хваткостью песенной вынуть

латунную гладкость истории, чуя железный сердечник,

его своенравную стать принимая как данность.

«Сквозь кожу сосут комары добровольное время…»

Сквозь кожу сосут комары добровольное время,

не в силах взлететь, кучевым тяжелея нутром:

«Кто небо засунул в тебя, комариный живот, не признал

в гудении звездную взвесь, распыленную в пронятый воздух…»

Для вдоха сырье разговором нащупано – вряд ли отпрянет, так что же

ты медлишь, рассвет, заплутал в обесцвеченных звеньях метафор —

конвойный грядет перекур, раздвигая границы дыханья;

легко улизнет с постамента крылатый укус, где хлопком

ладони прикрыто мгновенье… От пыли дыхательный путь

протерт умозрительной ветошью, взятой из книг

о днях комариной печали, о том, как свобода роится

и просит сравненья о мире.

«Согласно легенде, сбежавшая нечисть свои разроняла глаза…»

Согласно легенде, сбежавшая нечисть свои разроняла глаза,

они приживались во мхах, прирастая ко дням стебельковым:

в глазницах иссяк дословесный, понятный сомнению клейстер,

а может, его не бывало и вовсе; но лучше помедлить – рука офицера

запрячет в нагрудный карман тишину, песнопение сажи,

лесную прохладу, свивание гнезд, переставленный сумрак

(все двигали мебель, отсутствие света к столу приравняв) —

дыханье костра воспарит, обнимая всей жгучестью эту способность

распасться золой, прожигая согласье с легендой

сквозным ощущеньем: лишь это жилище укроет

пришедшую зиму от стужи – и нас навсегда сохранит

от вражьих рассказов, столь милых бессмертному сердцу.