Немилосердные лета

Под утро

московские крыши – в нетронутом снегу

перебираю в уме глагольные рифмы

вялый стих задуман по колодке

постыдное равнодушие к результату

мое домоседство – со звоном в ушах

с головокруженьем

с избытком сонливости

наблюдаю заинтересованные экранные лица

декабрьского нон-фикшн

приснился сын в ребяческом возрасте

теплый незаслуженный сон под утро

Простое письмо

Сначала всё ждали осенней поры,

гадали, куда улетим.

Опала листва, опустели дворы.

А мэр объявил карантин.

В холодную ночь без единой звезды

по-беличьи тучки быстры.

Эфир одарил нагнетаньем беды,

а почта – письмом от сестры.

Простое письмо по старинке дошло,

с отклеенной маркой, вчера.

Не знаю, во все ли пределы мело,

мне виден лишь угол двора.

Чужой внедорожник под нашим окном

в сугроб превратился к утру.

Тобою налитую стопку с вином,

вздохнув, со стола уберу.

Свитерок

Вязала, торопясь, ненужный свитерок,

а шерстяной клубок котенок уволок.

Оборванная нить, мерцанье спиц стальных

и всплеск невольный рук – спешащих рук твоих.

Спешила и судьба, под дых решила бить –

вдруг опустел твой дом, где ты устала жить.

Порог не перейти. Не приласкать кота.

За дверью – тишина, и в окнах – темнота.

Я не ищу тропы в заснеженном саду,

по мертвой целине в последний раз бреду.

Верлибры

Игнатенко. Ялта

Спросил у меня хлопец имя улицы,

по которой мы шли навстречу друг другу.

«Игнатэнко», – ответила я на украинский лад,

с «э» оборотным.

Есть у меня в родне Дудченко, Скороходы,

но никогда я не знала украинской мовы.

Почему я подумала «хлопец»?

Не сгодилось ни «юноша», ни «парень».

Была это первая ялтинская улица, получившая имя.

Но не могла она носить имя Игнатенко.

Когда император ехал в приход Иоанна Златоуста,

спросил имя улицы, по которой ехал.

«Елисаветинская» – раздался услужливый голос.

«Кто таков?» – «Из людей графа Воронцова».

Имя этого подхалима история не сохранила.

И за улицей не сохранила имя супруги графа.

В бессмертных стихах влюбленного поэта

имя героини спрятано, но ненадежно.