Непокорные

Вайолет стояла к нему спиной, но могла слышать, как оно гудит жизнью: долгоносики заняты поиском прохладного древесного сока; на листьях покачиваются божьи коровки; стрекозы, мотыльки и зяблики порхают с ветки на ветку. Она протянула руку, и прямо на ладонь приземлилась стрекоза-красотка, сверкая крылышками в солнечном свете. Вайолет охватило золотистое тепло.

– Фу, – сказал Грэм, наконец догнав ее. – Как ты только терпишь, что эта тварь касается тебя? Дави ее!

– Я не собираюсь давить ее, Грэм, – ответила Вайолет.

 – Она имеет такое же право на существование, как ты или я. И ты только посмотри, какая она красивая! Крылышки будто хрустальные, тебе не кажется?

– Ты… не нормальная, – сказал Грэм, пятясь назад. – Ты одержима насекомыми. И Отец тоже думает, что ты не нормальная.

– Мне плевать, что думает Отец, – соврала Вайолет. – И тем более плевать, что думаешь ты, хотя, если судить по твоей тетради, тебе следует меньше думать о моей одержимости насекомыми, а больше – о латинских существительных.

Грэм бросился вперед, раздувая ноздри.

Но когда он оказался в пяти шагах от нее, она швырнула в него тетрадь – немного сильнее, чем собиралась, – а сама взлетела по ветвям дерева.

Грэм выругался и, что-то бормоча себе под нос, повернул обратно к поместью.

Глядя на сердито удаляющегося Грэма, Вайолет почувствовала укол вины. Раньше между ними все было по-другому. Когда-то Грэм повсюду ходил за ней, будто привязанный. Она помнила, как он забирался в ее кровать в их детской, чтобы спрятаться от грозы или ночного кошмара, как он жался к ней так близко, что его дыхание гремело в ее ушах.

Они столько веселились вместе: носились по окрестностям и возвращались с черными от грязи коленями, рассматривали крошечных серебряных рыбок в ручье или порхающую с ветки на ветку красногрудую малиновку.

До того ужасного летнего дня – ничем не отличавшегося от этого, с таким же медовым светом на холмах и деревьях. Вайолет помнила, как они валялись на траве под этим буком, вдыхая запахи чертополоха и одуванчиков.

Ей было восемь, Грэму – только семь. Где-то неподалеку жужжали пчелы – они звали ее, манили к себе. Она подошла к дереву и обнаружила, что с одной из веток свисает улей, будто золотой самородок. Пчелы, мерцая, вились вокруг. Вайолет подобралась поближе, протянула руки, и они стали приземляться ей на ладони; она хихикнула, почувствовав, как их крошечные лапки щекочут ей кожу.

Обернувшись, она увидела, какое изумление излучает лицо Грэма, и рассмеялась.