Последнее искушение

Стоя на пороге, рыжебородый смотрел, как из узких улочек появлялись люди, вливались в толпу и шли вверх – на другой конец селения, к проклятому холму, где должно было происходить распинание. Мужчины шли молча. Только ругательства иногда срывались из-за стиснутых зубов да палицы стучали о мостовую. Кое-кто сжимал спрятанный на груди нож. Женщины издавали пронзительные вопли. Многие из них сбросили с головы платки, распустили волосы и уже затянули причитания.

Толпу возглавлял почтенный раввин Назарета Симеон. Низкорослый, согнувшийся под бременем лет, скрюченный тяжкой хворью – он страдал чахоткой – раввин представлял собой жалкое нагромождение сухих костей, которое нерушимо держала, не давая ему развалиться, душа.

Костлявые руки с громадными, словно когти хищной птицы, пальцами сжимали посох священника с двумя преплетающимися у навершия змеями и стучали им о камни. От этого живого мертвеца исходил дух горящего города. При взгляде на огонь, полыхавший в его глазах, казалось, что это дряхлое тело, состоящее из плоти, костей и волос, охвачено пламенем, а когда раввин отверзал уста, взывая «Боже Израиля!», над головой у него словно клубился дым. За ним следовали чередой, опираясь на посохи, согбенные ширококостные старцы с густыми бровями и раздвоенными бородами. Далее шли мужчины, за ними – женщины, и в самом хвосте – дети, каждый из которых держал в руке камень, а у некоторых свисала через плечо праща. Все они шли одной толпой, издававшей приглушенный, раскатистый гул, словно шумящее море.

Прислонившись к дверному косяку, рыжебородый смотрел на мужчин и женщин, и сердце его стучало.

«Эти люди, – думал он, и при этой мысли кровь бросалась ему в голову, – эти люди вместе с Богом сотворят чудо. Сегодня! Не завтра – сегодня!»

Свирепая мужеподобная женщина с отвесными бедрами и распахнутой грудью оторвалась от толпы, нагнулась, подняла с земли камень, с силой швырнула его в дверь дома плотника и крикнула:

– Будь ты проклят, распинатель!

И сразу же из конца в конец по улице прокатились крики и ругательства, а дети сорвали с плеча пращи.

Рыжебородый резким движением закрыл дверь.

– Распинатель! Распинатель! – посыпались отовсюду возгласы, и дверь загудела, осыпаемая градом камней.

Опустившись перед крестом на колени, юноша то поднимал, то опускал молоток, заколачивая гвозди. Он стучал что было сил, словно пытаясь заглушить доносившиеся с улицы крики и ругательства. Грудь его пылала, брови сошлись изломом на переносице.