В миру

Возможно, они понимали друг друга телепатически. И я так же, как они, сидел на корточках, и неспеша пускал длинную, до земли, слюну.

Наконец, один из троицы решился. Он нехотя встал, щелкнув затекшими коленями, мотнул головой, передернул плечами и двинул через дорогу, загребая шлепанцами пыль.

– Дай закурить!

Пачку я держал на уровне груди, так что просящему пришлось нагнуться. Через пару минут подошел второй. Остался один и он, тот кто подойдет самым последним, и окажется самым авторитетным.

Самым могущественным божком в пантеоне местных идолов.

Пауза затягивалась, и у меня изрядно затекли ноги. Наконец явился и он. Подымаясь с корточек и выполняя тот же ритуал с молодецкой поводкой плеч, он еще и вынул из кармана матерчатую кепку – «пенсионерку», выбил из нее о колено пыль и нахлобучил на голову с такой обстоятельностью, будто это был отличительный признак вожака стаи, статусная вещь. Впрочем, так оно и было.

В этот раз, на дежурное: «Дай сигарету», я соизволил ответить – «Возьми».

Пачку я выставил не перед собой, а положил рядом на землю, приглашая этим жестом сесть.

***

Когда первый залп портвейна ударил по печени, Главокаменелость решил, что пора уже и познакомиться. Он вытер ладонь о штаны и протянул мне:

– Виктор! – Он задержал мою руку в своей. – А эти гандошеки мои кореша, – добавил он, завершая церемонию вручения верительных грамот.

– Угу, ты гондон, и он гондон. А я Виконт Де Бражелон, – буркнул я в сторону.

Мимо проезжал грузовик, и я думал, что меня не слышно.

– Че? Тоже Витька что ли? – и Виктор бросился обниматься.

– Пацаны, тезка! Тезка это мой, бля буду! – Орал он, тряся меня за плечи и оглядываясь на истуканов.

Затем он принял серьезный вид, прочистил горло, и весомо заявил, обращаясь скорее в пустоту, чем к окаменелостям:

– Знащтак, Витек мой тезка и космический братан. Кто его обидит, тому два здоровья мало будет!

Еще через час, узнав, друг о друге все, что каждый счел нужным сообщить, мы входили в Штырин с той удалью и бесшабашностью, с какой гуляют завоеватели в захваченном городе.

Мы шли вчетвером в обнимку – я с Виктором в середине, окаменелости по краям, размахивая ополовиненными бутылками портвейна и вовсю голосили:

– «Муси-муси-куси-пуси, миленький мой, я горю, я вся во вкусе рядом с тобой…» – летело на манер шансоновских заунывных песен над окрестными невысокими взгорьями и ветшавшими улочками.