Из варяг в греки

– Подсобишь своими? – так обратился князь к нему на следующий день, когда стало ясно, что первый наскок на стены оказался смешным и трагичным.

От безыскусного командования дружина Игоря не могла поставить лестниц и накатов, чтобы провести к воротам таран. Полсотни полегло во рву, ещё полсотни, что сумели переплыть – на валах.

– Мы так не договаривались, княже, – Свенельд покраснел.

От природы раболепный, он впервые ясно перечил господину.

– У тебя своя дружина, – упрашивал Игорь, – у меня своя. Ты меня понять можешь, покуда дорожишь людьми так же, как и я.

Но, если откажешь, значит, не понимаешь, а, стало быть, и людьми своими не дорожишь.

Хитро завернул Игорь. Свенельд даже улыбнулся – не зря всё же князь всему голова. В хитрости сила. Перед таким и преклониться не стыдно. Но вот он обернулся назад, где за мокрым ивняком чадили сырые костры, и хмурые лица воев с красными от дыма глазами, не сулили ничего, кроме крамолы. Свенельд склонялся, что своя дружина всё ж куда надёжнее княжьих похвал.

К тому же, жива была в памяти расправа над Бриммиром, предыдущим воеводой. Когда за то, что тот не поровну поделил добычу, его самого порубили на равные части. Вон до сих пор у иных косточки его в амулетах висят.

Дружина для воеводы важнее семьи. Род есть род, он как трава. Одно семя умрёт, другое вытянет. А потому ни траве не жалко семени единого, ни семени – травы. Иное дело дружья помочь. С ней у тебя есть и стол, и кров, и золота кусок. И для неё ты – равный и важный, о котором будут потом песни петь.

Когда пирует дружина, да поминает веселую гибель богатыря. Даже когда сам богатырь этот вершок в плечах был. Но слава, как известно, дороже правды ценится.

– Как уговаривались, так и будет, – Свенельд выдержал взгляд князя, – не могу. Зла не держи только.

Игорь посмурнел, но сам знал, что такое дружина. Она ему и мать, и отец. Игорь не помнил отца своего, Рюрика. А о тех слухах, что ходили по славянским землям, будто и не от Рюрика вовсе Даруня новгородская его родила, а от Олегова дружка Любора, старался не думать.

Хотя и знал Игорь, что теперь где-то на Сожи сидит себе тот самый Любор князем, а княжной рядом с ним никто иная, как сама Даруня матушка. Та, что оставила Новгород при живом ещё муже Рюрике, бежала, унося на руках младенца. И теперь этот младенец стоит перед стенами Пересеченя, и ему осьмнадцать лет, да беспомощен он. А мамка-то далеко. А ближе-то мачеха, которая есть темна Сыра Земля.