Разлучный чай

Ты – карта козырная, джокер без жалости,

ты вместо любви хочешь только свободы…

Как жаль, что желания нет, самой малости,

открыть своё сердца, как цифры ПИН-кода.

Крикнешь

Крикнешь… и отзовётся,

эхом пустым вернётся,

в голом лесу осеннем

стынет в ветвях веселье.

Осень – всегда итоги,

счастью платить налоги,

летних безумств медали

с кожей с груди содрали.

Больно, ещё как больно

слёзы глотать невольно

и одинокой птицей

сердцем к любви стремиться.

В поле у ветра спросишь:

лето кому уносишь?

И обезумевшей глоткой

ветра хлебнёшь, как водки.

Крикнешь – зачем же снова

чувство всего лишь слово?

Хочется быть любимым?

Крик закуси рябиной…

Оловянный солдатик

«Все мы бабы – стервы, милый, бог с тобой, каждый, кто не первый, тот у нас второй…»

    Симон Осиашвили

Он не был даже у неё вторым,

а может, был четвёртым, как десятым,

он был влюблённым, но немолодым,

как надлежит быть отставным солдатам.

Она юлой крутила фуэте

или стояла гордо, словно цапля,

чтоб взгляд его терялся в декольте

и истекал восторгом от спектакля.

Солдат в немом восторге замирал,

когда она с ним находилась рядом,

и розами постель ей усыпал,

и небо украшал ей звездопадом.

Он ел, как кашу, повседневно ложь,

которой, не скупясь, она кормила,

но всё равно его бросало в дрожь,

когда притворно ревностью корила.

Надеждой, словно золотом, платил,

хотя и слышал, будто бабы – стервы,

но балерину эту он любил

и верил в то, что будет всё же первым…

Солдатик был из олова, чудак,

но думал, будто сделан он из стали,

и не менял мундир на модный фрак,

как верность не снимает с вдов вуали.

Когда же в доме начался пожар,

(видать, воспламенилась где-то пакля),

танцовщицу смял в пепел алчный жар,

солдат влюблённый превратился в каплю.

С тех пор расплавом капля та дрожит

и сердце жжёт любовью безответной

у тех, кто чувством этим дорожит,

как туфелькой оставшейся балетной…

Нечаянная радость

Ты моя нечаянная радость,

лучик солнца в серый зимний день,

снов моих и пробуждений сладость,

счастья не родившегося тень.

Ты моя весна, мои капели,

половодье ждущих губ и рук…

Жаль, что мы с тобою не посмели

пересечь предвзятых мнений круг.

Ты мое тепло, ты – бабье лето

жизни, без тебя уже пустой,

ты любовь, не давшая ответа,

почему мне не дышать тобой.