Ангел-хранитель аллеи Ангелов

Так потрескивает новострой, притирая свои сухожилия.

Или женщина, что в постели чужой свои глаза протирает.

Или змея, коли из кожи сухой.

Или земля, когда континенты рожает – заново!

Нарождается новый мир.

Старый Рим погружается, Вечный город недолгий.

Я Сатир козлоногий и, конечно же, пьяный…

Но являются новые и опять очень смертные боги!

Нарождается новый мир.

И опять мир сражается с миром,

Изменяется как бы и грядёт в обрамлении грома…

Что четвёртому Риму козлоногий и пьяный Сатир?

Даже если (о чудо!) однажды восстал он из гроба.

И потрескивает новострой.

Но Полярная, как и была, путеводна звезда!

А на куполе мира как всегда моя флейта и чаша цикуты.

Что Сатиру четвертые римы и их лилипуты?

Даже менее чем суета.

    (Niko Bizin)

– Моё любимое, – сказал Саша.

– Умно больно, – сказала Лена.

Мы тогда думали, что Россия больше не возродится. Это действительно было больно; но – думать-то думали, а и о чуде не забывали.

– Надо сходить на «пятак», – сказал Саша.

 – Пора пополнить припасы.

– Я могу, – сказал я.

– Сиди уж, соседей распугаешь «мордой лица», первый встречный мент в околоток утащит, вызволяй потом, – сказала Лена.

И вот здесь я вспомнил моего героя. Более того, позволил себе не согласиться с его дочерью: «Будучи уже не молодой, Светлана Аллилуева неожиданно призналась: «…вся жизнь моего отца возникла передо мною, как отречение от Разума и Добра во имя честолюбия, как полное отдание себя во власть зла».

Скорее всего, Сталин с какого-то момента жизни оказался душевно пустым, или, что то же самое, душевно омертвел, и потому делал всё так, как считал нужным, невзирая на мораль. (Сталин. Спокойный разговор)

Я позволил себе сказать (себе самому): не дело детей пробовать убивать своих отцов. Хотя бы потому, что не соотносятся как величины.

Кто мы такие, чтобы судить о добре и зле? Если мы судим по тому, хорошо ли мне или плохо – сейчас, а не хорошо или плохо – всегда, мы лжём; мы ведь понимаем, что смерти нет, и что «наш» свет (без чуда) – тьме всегда проиграет.

Но смерти нет. Потому и смерть – пройдёт, а мы останемся. Хорошо бы, чтобы в Царстве Божьем СССР; впрочем, я ведь родился в Норильске, куда мой отец приехал сразу после Отечественной войны.

Куда моя мама приехала из Ленинграда в 1956 г. из Ленинграда по комсомольскому призыву.

Чудо.

«Это военное время было временем небывалого идеологического подъема, в том числе и среди заключенных.