Сон-трава. Рассказы

Мы – огоньки миражей, мы – танковые ежи на бульварах. И пусть стонут страдающие, злятся испуганные, проклинают подавленные, плачут уставшие, лишенные дома, старости, юности, покоя, жизни. Если нет войны, мы создадим ее. Эй вы, носители смертных оболочек! Дерзнете сказать, что достойны другого?

Застываю, как громадная птица, одна только мысль медленно заполняет меня целиком: кто сейчас все это осознает? Ум, коллективное бессознательное, я-тело… Разве я это знаю?

Освобождаю внутри себя место для парящей птицы – и больше ни одного лишнего движения, ни одной пугающей мысли.

Молчу и вдыхаю весенний хвойный настой.

Вечерний свет делает что-то невозможное. Лучший бадахшанский лазурит выкладывается мозаикой по небу.

Хочу разбежаться, прыгнуть и взлететь. Три действия: раз, два, три.

Я на самолете. И ты на самолете. И смерти нет.

Только про это я еще не знаю.

Когда надрезаешь березовый ствол, начинает медленно капать сок, но если не подставить банку, сок через время застынет, из прозрачного сделается тревожным как бледная кровь.

Никогда еще я не шла так долго босиком по лесу.

Деревья станут моей основой, только им под силу удержать это высокое небо. Ряд, заработка, равномерный стук колотушки, за узлом узел. Я тку свой ворсовый ковер, на гранатовом фоне Мать Земля, в руках у нее цветок, рядом звезды, птицы и звери.

А вокруг по кайме переплетаются три буквы «М» – древний орнамент весны.

Чага

Пасека у Валерыча расположилась в узком логу на затихшей перед лесом поляне.

Мы шли с ним вдоль говорливой речки. Сначала трещали как птицы кедровки, потом замолкли и разбрелись собирать расцветающий чабрец. Пару раз заходили по колено в неглубокие заводи, обжигались холодом. Не спешили никуда.

Дел у Валерыча на пасеке не было никаких. Да какие могут быть дела у медведя с пчелами. Валерыч работал на этой пасеке сторожем, а пасечником – так, по совместительству, на подхвате. Он вообще тишину предпочитал.

Ждал, когда наконец все разъедутся по домам и останется он один на один с поляной, каменистой холодной речкой, со своими самодельными гуслями и флейтами из прошлогоднего дудника.

«Вот такая она, чага», – проворчал себе под нос Валерыч. Я задрала голову и увидела на ветвистой березе темный грибной нарост: «Это и есть чага, что ли?»

Валерыч хитро зажмурился и лениво зевнул, а потом как бы нехотя, исподволь начал рассказывать о березовой чаге. В такие моменты он напоминал мне важного рыжего котяру.