Душевный монолог

И тут уже Русява, плавно покачивая плечами, сложив перед собой руки, так что кончики утонченных пальцев одной руки коснулись локтя другой, мелко семеня на месте, горделиво поплывет по кругу и ее с подскоками, притоптыванием, а то и вращением, поддержит, вроде танцора, ель… Звук трех струн балалайки задушевно-застенчивых наполнится внезапно отрывистым бряцанием, усилится и также моментально зазвучит тихо, вызывая волнительные переживания некогда живущего, явного и также в миг ушедшего.

И когда от той теплоты навернутся на глаза слезы, и покажется, что березы одетые в белоснежные сарафаны, украшенные по подолу темными чечевичками, качнут зажатыми в руках оливково-зелеными платочками весь этот юный, молодой строй деревьев махом заместят своими величественными телами их старшие братья. Тут уже могутные деревья, сомкнувшие не просто земное раздолье, но и своими вершинами подоткнувшие иззелена-голубой небосвод. Внутри себя те пущи хранят первозданность, не только вроде нетронутости лесной подстилки, но и чистоты воздуха наполненного горьковатым привкусом хвои и медовой сладостью выспевшей, где-то на болотном озере янтарной морошки. Не важно ели, стройные, убранные от самой острой макушки вплоть до подола в игловидно-изумрудные ферязи, сосны одетые в красно-бурые боярские охабни или те же лиственные деревья: густолиственная береза, темно-серая осина в трещиноватой по краю и тут распашной свитке аль ольха, накинувшая на плечи серый кафтан, смотрятся исполинами, чьи лапы и ветви опутывают сине-оливковые бороды лишайников, кое-где свившиеся в плотные комки. Величавые, ровно царственные особы, деревья, в сравнении с которыми человек ощущает себя лишь тем самым опадом… даже не кустиком, травой, веткой, а всего только опавшей хвоинкой. В самой лесной кладовой землю выстилают хвойно-бурые ковры, поросшие салатными нитями земляники, мятно-филигранными опахалами папоротников, белоснежными кичками багульника, которые пересекают, разрубая на части, стволы деревьев, увитые седыми от времени мхами, и точно окаймляют пряди сизо-голубого паморока, напитанного не просто летами прожитого, а мудростью вызывающей уважение.