28 дней

Что можно еще хоть немного поспать…

Лежу. Волны сна мягко покачивают, а где-то в мозгу уже проснулся Сотрудник и ухмыляется корпоративно: «Вставай, бедолага. Пора. Завод сам себя, знаешь ли, не построит».

– Ну и пусть, – говорю ему, – пусть не построит. Плевать. Уеду домой, буду вечерами сидеть на лавочке… с пивом.... Чтобы клены, фонарь и тень от листьев на асфальте.

Все же, страдая, выбрался из-под одеяла, уселся на край кровати и сгорбился, прикрыв глаза.

Вот так – каждое утро, день за днем, и с каждым разом – все меньше, и ближе, и тревожно от смутного чувства вины перед кем-то, за что-то упущенное, не сделанное, невозвратное…

А сколько-ж я спал-то? Часа четыре с половиной, наверное.

Ведь договаривались вчера: по пиву – и все, и по домам…

Мысли спутались, в голове – гул, во рту – мерзкий привкус от выкуренных сигарет.

На столе сгрудились бутылки из-под «Балтики». Беру одну и кидаю в мусорное ведро. От удара ведро опрокинулось, бутылка вывалилась и закатилась под стол. Ногой отправляю ведро следом за бутылкой, достаю из шкафа зубную щетку, пасту и выползаю из комнаты.

Коридор уже наполнялся восставшими ото сна сотрудниками. Прошла, стыдливо потупившись, юная дева в шелковом халатике с вырезом. Прошаркал заросший щетиной усатый мужик с опухшим лицом. Где-то, за одной из дверей, бубнит телевизор.

Новый день восставал из пепла в тысячный раз.

В душевой над раковиной стоит человек в синей футболке. В его темных восточных глазах – глубокая скорбь, в руке – бритва.

Заметив меня он вздохнул обреченно, и провел бритвой по горлу, снимая щетину. Человек этот – Руслан, мой друг, соработник и иногда – психотерапевт: один из немногих, благодаря кому я не сбрендил здесь окончательно.

– Нуте-с, коллега… – сказал я, открывая тюбик с пастой. – Что скажете?

– А ничего… Даже странно.

– Алкаш вы, батенька. А я – болею…

– Что-то вы, друже, совсем расклеились. А еще – спортсмен…

Глянул в зеркало: взгляд мутный, лицо помятое, мешки под глазами, спутанные патлы на плечах.

Не брился неделю. Бороду, что ли, отрастить… Борода, говорят, мужественности придает.

– Совсем вы себя не жалеете, Витенька, – выговаривал я своему отражению, орудуя щеткой. – Распустились. Все пьете. А раньше-то…

На миг вспомнилось: острый, как нож, скальный гребень, покрытый снегом и льдом, над морем сияющих под солнцем облаков. Звон забиваемых крючьев разносится в разряженном воздухе…

– Не для меня это место, – оправдывалось отражение.