Никто и Ничтожество

– Как она заболела? – спросила я, чувствуя, что мне следовало бы молчать.

– Это моя вина, что всё закончилось так. Мне следовало бы заметить, что она изменилась, но я думал, что это, хоть и странно, но всё-таки не то, из-за чего стоит переживать. Так всегда кажется, когда до момента трагедии всё было сказочно хорошо. А так всё и было. А потом её доброе любящее лицо стало пропадать, появились злые слова и холодные взгляды. Хоть я и не стал безликим вместе с ней, но после этого моё лицо навсегда потерялось тоже.

Я исчез. Каждый безразличный взгляд и злое слово пробивали во мне дыру. Сначала дыра была в области сердца, потом я стал похож на решето, а потом ничего не осталось. Удивительно, что даже сейчас, когда я никто, всё ещё бывают моменты, когда я чувствую себя простреленным насквозь, навылет, а ведь здесь даже не осталось во что стрелять. Такое бывает, когда я встречаю Антику в лесу, бродящую в темноте, ищущую лица, которые она могла бы похитить.

Раздался глухой стук в дверь, и все мы вздрогнули.

Нонм встал, резко отвернувшись от нас, и я была уверена, что он сделал это не столько потому, что был хозяином дома, вынужденным открыть дверь, а потому что стремился скрыть от нас свои слёзы. Но Антика была слишком холодна, а потому слёзы о ней были слишком горячими. И температура в комнате резко подскочила сразу на несколько градусов. Из-за одной слезинки. Страшно подумать, как кипело и жгло Нонма изнутри.

Как я и ожидала, за дверью оказались родители Тан.

Они благодарили Нонма за гостеприимность, пока мы с Тан суматошно одевались, толкаясь в тесной прихожей. Прощание вышло скомканным, но, уходя, я обернулась, чтобы ещё раз посмотреть в залитые болью глаза лесника. Я не могла давать обещаний, которые мне было не под силу исполнить, я была всего лишь подростком, который не умел по-настоящему колдовать. Но всё же я обернулась, чтобы заглянуть в обожжённые горем глаза и сказать своим взглядом, что я найду способ, как всё исправить или буду пытаться его найти, пока не получится. По какой-то причине (возможно, это была интуиция или пробуждающаяся магия во мне) я всей душой прониклась спасшим меня лесником, он словно был моим братом, отцом или верным другом, кем-то, ради помощи кому я готова была бы душу продать. Если, конечно, её можно было бы продавать дважды.

В машине Тан весело говорила с родителями, рассказывала им про свою Рэйви и меня с Ди.