До-мажор. Повесть-матрёшка

Раздался глухой звук с отдалённым мелодичным подтекстом.

Но видно прокурор уже потерял львиную долю своей чувствительности. Он задрал ударенную голову кверху. – Сопротивляешься? Это я люблю! – и неожиданно ловко ухватил меня за лодыжку.

Я заорала: – Помогите! – он захватил вторую лодыжку и сильно потянул к себе. Я с размаху упала задницей на лавочку и завизжала. Прокурор захватил сильными, не знающими отказа руками мои колени и жадно припал лысиной к моим бёдрам. Совершенно потеряв чувство реальности, я упёрлась обоими руками в эту буйную лысину и вдруг с ужасом почувствовала, как прокурор зубами тащит с меня шорты.

В это время во двор влетел знакомый «УАЗ». Он лихо взвизгнул тормозами и колом встал посреди двора. Оттуда выскочил тот самый сержант Обещалкин, что гарантировал мне безопасность. Он схватил прокурора поперёк туловища и отбросил в сторону. Тот мгновенно собрал на свою простынь пыль и прах асфальтовой дорожки, затем встал на четвереньки и грязный страшный, в бешеной злобе проорал: – Тебе что сержант, погоны мешают? Завтра же будешь на стройке раствор месить!

Я даже не поняла, как очутилась за просторной сержантской спиной.

В руках Гибсон, в голове какафония, ужас и отвращение. Помню, что очень хотелось вымыть руки, которые касались проклятой лысины, и ноги, по которым елозила прокурорская физиономия.

– Тебе что, до этой девки? С неё не убудет! Или завидуешь? – продолжал наезжать прокурор.

Он уже поднялся и, покачиваясь, агрессивно махал руками.

– Это моя сестра. – твёрдо сказал сержант. – И если бы ты с ней что-нибудь сделал, я тебя пристрелил бы, как собаку. Тебе что профессионалок мало?

– Ммм… сестра… – угрюмо пробурчал прокурор и развёл руками. – Ну, извини… Что же она тут, как эта… – он помолчал, затем икнул и, развернувшись, поплёлся в трапезную.

В машине меня начало трясти, но впадать в истерику я не имела права – надо было запоминать дорогу.

За окнами машины мелькали названия деревень, какие-то элеваторы, железнодорожные переезды… Я это все тщательно заносила в оперативную память, время от времени, отбрасывая наезжающую на меня крупным планом картинку – жадная похотливая лысина и здоровенное мужское тело, которое втягивало меня в себя, как удав.

Мы уже были возле города, когда по стеклу забарабанили первые капли дождя.