Анамнезис-1. Роман

Опомнившись, тот умолял жену вернуться, но безуспешно, – она скорей ему любовницу простила бы, нежели то, что ее променяли на никчемные «мужские» дела. В сердцах Валера разбил старинные часы, подаренные им на свадьбу, чтобы потом, после кропотливой починки больше никому не позволять заводить сложный, с музыкальным боем, механизм, словно желал остановить, а лучше вернуть, убежавшее время. Ксения не поехала с матерью, осталась с отцом и дедом. Даже примирилась с наличием мачехи.

– Здравствуй, Георг, – кивнула моя гостья и присела на корточки перед камином.

Мы помолчали.

– Ты чего чумазая такая? – спросил я.

– Печку разжигала, перепачкалась, – ответила она, проведя рукой по щеке и оставив еще одну грязную отметину. Черные кудряшки спадали ей на лоб густой копной, из-под которой смотрели угольные блестящие глаза. Детская привычка приоткрывать рот делала ее лицо с пухлыми щеками наивным, хотя присутствовала в ней и подростковая агрессивность. Ксюха напоминала восточного мальчика – настороженного и гибкого, готового к коварству и в то же время преданного своему господину.

– У меня есть кипятильник, – предложил я.

– Ну его. Скажи, Георгий, а ты какой доктор?

– С дедушкой проблемы? – спросил я.

– Он молчит, но я же вижу… Тут папа приезжал, чего-то наговорил, пока я в теплице работала. После этого дед как-то сник.

Очень не хотелось покидать кресло возле камина, но пришлось одеваться. Помнится, этот пушистый свитер жемчужного цвета мне купила Лариса.

Перед глазами живо предстало ее милое родное лицо. «Вечно ты возишься, Гоша!»

Теплое мягкое тело жены с округлыми формами всегда ласкало мой глаз. Она умела обо мне заботиться, вот и этот свитер купила, когда однажды я свалился с простудой. С нашего знакомства, с первого взгляда я знал, что с Ларой будет уютно, а о любви старался не думать, оставив мечты в прошлом, точно одежду подростка.

Первые двадцать пять лет жизни осмысливаются мной как затянувшееся детство, за которым последовало трудное взросление.

В юности все волновало меня до болезненности, я не умел наслаждаться и тосковал о небывалых, фантастических чувствах, ожидая прозрений и вдохновения, а реальность воспринимал серой и унылой в сравнении с миром своих грез. Именно мечтательность, застилая глаза, толкала меня в объятия боли, и полученные ранения настолько изрешетили душу, что та боязливо сжалась в комок.