Рута

Костя вслед за ним усмехнулся тоже, чуть преувеличенной усмешкой уверенной в себе невинности:

– Да я, дядь Никита, что… я жизнь веду затворническую, можно сказать… воды тише, травы ниже…

Дядя Никита согласно закивал, совсем как виденный где-то Костей китайский игрушечный божок:

– И это правильно будет… Седых всегда, слышишь, всегда тем и брали, что умели сдерживать темперамент себе на пользу… по ерунде не растрачиваясь… так-то, знай…

Он назидательно взглянул на Костю и замолчал.

– То есть, я, конечно же, не хочу сказать… не хочу, чтобы ты подумал, что вот, мол, ворчит старый хрен и только… поверь мне, я отнюдь не считаю, что молодой человек должен жить полностью затворником, во всем себе отказывая – я, кстати говоря, в твои-то годы тоже был хоть куда – мы, помнится, тогда как раз с покойным Василь Дмитричем впервые, можно сказать, оказались в Италии – так мы ее всю обшарили-объездили… насколько позволял дипломатический статус, конечно, но, в общем, всю… от подошвы до ботфортов, фигурально выражаясь… да… не было ни единого крупного города, я тебе скажу, где бы мы не… побывали… и, более того, шепну тебе это тихо на ушко, от Тамары Ювеналиусовны втайне, не следует думать, что мы были трезвенниками или там, на женщин не заглядывались… тем более – в Италии, где обе эти радости человеческие имеются, так сказать, в изобилии… да…

Старик вдруг благостно улыбнулся чему-то в бездонных недрах своей памяти, однако быстро овладел собой и с прежней назидательной интонацией решительно подвел черту:

– Итак, будь благоразумен, но вместе с тем не переставай познавать мир… и мир отплатит тебе сторицей!

Он вновь потянулся к рюмке, опрокинул на язык остававшиеся там две или три капли, затем вернул рюмку на столик.

– Ладно, хорошо. Стало быть, есть основания полагать, что с аспирантурой все сложится удачно. Что собираешься делать потом? Отдыхать-то планируешь?

– Планирую.