Салон-вагон

Хочется глубже, еще глубже вникнуть в великое слово: родина – и в нем моя радость, моя скорбь, моя светлая надежда.

И, веруя, я знаю:

– Свет… свет… свет…

Глава вторая

I

Гриша Маленький и Федор Сергеевич, перебивая друг друга, рассказывают мне о вчерашнем собрании. Собрание было бурное: неожиданно для всех выступил Бергман. Теперь его выступление – злоба дня.

У Федора Сергеевича крикливый голос и в галстуке булавка с каким-то символическим знаком: две кости и череп.

– Нет, это скотство! Иначе не могу выразиться.

Понимаете, он так и сказал: террор убил самого себя.

Крикливый голос растет:

– Понимаете, для него нет иного презрительного слова, как бомбочки, и произносит, понимаете, издеваясь. Это… это… У меня нет слов для определения! А потом это сведение всех прошлых дел к нулю. Ведь надо же дойти до этого! Ведь это не что иное, как плевок на могилу павших, а нам нужны великие могилы. Пожалуйста, не обижайтесь, Александр, но по-моему это типично еврейская черта – в один миг оплевывать то, чему еще вчера поклонялся.

Какой-то цинизм мысли, какая-то распущенность души. Террор убил себя. Это ли не ренегатство?

А Гриша Маленький то сжимает, то разжимает свои кулачки и торопится, и торопится.

– Хуже ренегатства! Хуже! Если бы другой сказал, а то Бергман. Ведь все знают его прошлое. Это удар сзади. И от кого?

Оба негодуют, оба раскраснелись. У Федора Сергеевича даже галстук волнуется. Что мне ответить им? Я молчу, а когда они уходят, спрашиваю Бориса:

– Ты слышал?

– Слышал.

– Тебе смешно?

– Саша, милый, да ведь Федор Сергеевич уже шесть лет волнуется и еще ни разу не сунул своего носа дальше фортификаций. Ведь через каждые четыре слова у него пятое «террор», и все это говорится в Париже. Ты обратил внимание на его слова о типичной еврейской черте?

– Ах, это просто так.

– Да?

Он внимательно глядит на меня и потом быстро отводит глаза.

– Пусть так, ладно. Да, что я хотел сказать? Ну, вот значит так, смешно.

О Грише я не говорю. Его возмущение понятно. Ведь он только что приехал, и не с пустыми руками. А Федор Сергеевич? Конечно, только смешно.

– А Бергман?

Борис отворачивается. Мне видно сбоку, как он закусывает губу, как краска сбегает с его лица. И вдруг он подходит ко мне и уже не смеется.

– Саша, надо скорее, скорее уезжать!

Он уходит к себе. Где-то за парком промчался поезд, доносятся свист и гуденье.