Салон-вагон

К деревьям ластятся первые вестники вечера, что-то нашептывают деревьям, и листья вздрагивают.

II

Толки о выступлении Бергмана еще не улеглись. Сегодня снова пришел Федор Сергеевич. Опять те же слова, опять то же замечание о типичной черте. Он снова волнуется и обращается к Борису:

– Разве не возмутительно?

– Но ведь это для вас удобный случай лишний раз подчеркнуть цинизм еврейской мысли.

Федор Сергеевич, волнуясь, машет руками.

– Вы меня не поняли.

– Вы так решили? – спрашивает Борис и, как бы мимоходом, говорит: – Для разговоров в каком-нибудь баре о евреях это великолепный случай.

– Я прошу вас!

Я встаю. Что-то кричит Федор Сергеевич. Я увожу его к себе, стараюсь успокоить. Зачем все это, зачем? Когда наконец Федор Сергеевич уходит, я возвращаюсь к Борису. Что-то нудное встает в душе, и я говорю:

– Как безобразно все это вышло.

– Не менее чем его слова. Да разве он один?

– Боря!

– Оставь меня.

Уже за порогом он догоняет меня.

– Скажи, неужели ты ничего не видишь?

– Что? – спрашиваю я.

Он молчит.

Идет Нина. Еще издали слышен ее голос. Она зовет нас. Мы идем ей навстречу.

– Что? – спрашиваю я вторично.

– Не надо при ней, – шепчет Борис и слишком громко кричит: – Нина!

Движется жизнь… Нина что-то рассказывает. Пришла Вера Мальцева, принесла новую статью для перевода.

Что же я должен видеть? В темноте? Там, где светло, я вижу все.

День мой, день мой грядущий!

III

Борис просит меня поговорить с Бергманом.

– Не удивляйся моей просьбе. Поговори с ним. Я тебя очень прошу.

Почему Борис так смущенно просит об этом? Я не удивляюсь: и я хочу услышать, что скажет Бергман.

Сегодня седьмое. Четырнадцатого приезжает Эстер. Я убежден, что ей все удалось, иначе тьма, а я тьмы не хочу.

_________

Музыканты в красном играют какой-то вальс. За отдельным столиком я и Бергман. Возле нас два француза перебрасываются картами. С одним из них, обнявшись, сидит женщина. Слой белил и румян. И синие губы.

У каждого столика румяна и синие губы. На фальшивых волосах мертвые электрические блики. Вместо вальса уже звучит другая мелодия. Без имени, но популярная. С утра до поздней ночи ее насвистывает весь Париж – в ресторанах, на улицах, за работой. Синие губы складываются в улыбки, безжизненные руки аплодируют. Ежеминутно вздрагивают стеклянные двери. Оборачиваются к дверям широкие шляпы, ждут; и, не дождавшись, обиженно качаются высокие перья, дешевые эспри.