Салон-вагон

Вновь приходят глухие мысли о тех, кого родина выбросила за борт, и снова в душе тоскливые, безрадостные слова: бескрылые, бескрылые…

Надо забыть о них иди быть с ними. Я не хочу ни того, ни другого.

– Саша, настанет ли день для них всех? – как-то по-детски спрашивает Борис, и тихое ощущение светлой веры мягко подкрадывается ко мне. Себе и Борису и отвечаю:

– Настанет!

Гудит Париж. Зарево его перед нами; раскинулось широко, отрезало часть неба и горит.

IX

Днем пришел Кон и попросил меня быть вечером дома: ему необходимо поговорить со мной.

– А сейчас? Я свободен.

Он что-то смущенно пробормотал и ушел. Почему он смутился?

День прошел быстро. Подходит вечер, Кон стучит в дверь. Я открываю, и мы остаемся вдвоем. Он делает несколько шагов по комнате, но вдруг нагибается и тушит лампу. У меня невольно вырывается восклицание:

– Что вы делаете?

Как будто откуда-то издалека он заглушенно говорит мне:

– Не зажигайте. Пусть будет темно.

В его руках дрожит зажженная папироска.

Когда он расхаживает, светлая точка то появляется, то пропадает, словно болотный огонек. Темно, и только по огоньку я догадываюсь, где находится Кон.

– В чем дело, Кон?

Я жду с любопытством. К чему эта таинственность?

Огонек приближается ко мне. Вот он совсем, совсем близко. Голова Кона почти прикасается к моей. Он волнуется, и его волнение передается мне.

– В чем же дело?

Я начинаю сердиться, но, как только он произносит первое слово, я успокаиваюсь.

– Александр… Я знаю, вы едете в Россию.

Ошибаюсь?

Трогает меня рукой.

– Только не спрашивайте, как я узнал, только не удивляйтесь. Положим, догадался. Ну, припишите это моему нюху, нюху особого рода ищейки, которая чувствует, где что лежит. Александр, вы можете говорить со мной открыто? Без конспирации? Александр, понимаете, бывают такие минуты, когда конспирация излишня, когда ей грош цена, когда она только… Ну, отталкивает?

– Понимаю.

– Если не можете, я сейчас уйду. Если да, то выслушайте меня и только не удивляйтесь.

Да, еще одно, Александр, я не навеселе. Верите?

– Верю.

– Ну… уйти мне или говорить? Снова в его руках дрожит папироса. Потухнет, он закурит другую. Скажу ему: не надо. – И он съежится весь, медленно сойдет с лестницы. На улице будет та же дрожь в руках, а улицы безлюдны, ночь близка, а он один.

– Говорите.

Он двигает стулом, задевает меня, извиняется и спрашивает:

– Все?

– Как хотите.

– Хорошо.