Салон-вагон

Полетел еврей на перрон и попал в объятия другого еврея. «А, Хаим, вы откуда, куда едете?» – «Куда? Гм, если спина выдержит, то до Одессы». Александр Яковлевич, если спина выдержит, понимаете, дорогой товарищ. А что для меня ваше предприятие? – Впивается глазами: – Только станции. Хе-хе… До Одессы, если спина выдержит. Хотел присоединиться к вам, поехать разок по другой ветке. А если бы пришлось подохнуть, утешил бы себя – бывает же крушение поезда. А вы, наивная душа, серьезно отнеслись. Да? И даже с огорчением?

В дверь стучит Эстер.

Он быстро отходит от меня. Согнулся, худые локти прижаты к бокам.

– Ба, Эстер Давидовна! Опять на нашем горизонте. Новостей привезли: рассказывайте, порадуйте нас.

И снова прежнее хихиканье.

– Новости-то, наверное, важные. Вон Александр Яковлевич даже похудел, ожидая вас. Не удивляйтесь, Эстер Давидовна, мы свои люди.

Я громко говорю Кону:

– Итак, Кон, до завтра.

Он изумленно глядит на меня и внезапно краснеет. Я провожаю его до лесницы.

На площадке прощаюсь с ним, иду к себе. Он зовет:

– Подождите.

Я останавливаюсь.

Он держится за перила лестницы и криво улыбается:

– Забыл вас поздравить… с приездом Эстер. Все улажено, едете: рад за наших еврейчиков. Самостоятельные люди. Не надо им никаких организаций, ничего им не надо – сами строители.

Я спрашиваю равнодушно:

– Что дальше?

– Дальше?

Он подходит ближе.

– Нынче строителям не верят. Вот таким, как вы.

Губы у него сухие.

– Улыбаетесь? Да, не верят.

Вы сами это знаете, и нельзя верить, времена такие. И мы спросим…

Он отделяется от перил и дышит мне в лицо.

– …из какой охранки идет расстрел?

Я смеюсь, вхожу в комнату. Эстер говорит о паспортах, о деньгах. За окном небо темное, замолкнувшее, ни одной звезды. Смеюсь… И буду смеяться!

XIV

Борис едет завтра, потом Эстер. Она легальный человек, едет под своей фамилией. Завтра уже Бориса не будет. Мысль об этом кажется мне странной. Хочется чаще и чаще глядеть в милые, родные глаза, а они грустят.

Я бережно спрашиваю:

– Ведь ты завтра уезжаешь, разве ты не рад?

Обнимаю его. Он мягко отводит мои руки.

– Мне трудно лгать.

– О какой лжи ты говоришь?

– Надо лгать Нине… Я уезжаю. Не прощаюсь, лгу.

Вечером я вхожу к нему в комнату. Опять лунные отблески на полу, на постели, и снова наши слова о Нине.

– Саша, нужно?

– Да, ты забыл, что я существую.

Он тихо просит:

– Оставь меня.