Салон-вагон

Я ухожу и вместо тоскливых слов Бориса жаркий шепот Нины:

– Чувствуешь меня? Любимый.

Шумят каштаны, мои славные каштаны. Они не знают слов.

XV

Вчера ночью Борис уехал. Сейчас утро, и Нина спрашивает, где он. Я отвечаю, что его вызвали внезапно к больному товарищу в Брюссель. Называю первую попавшуюся фамилию. Нина участливо расспрашивает. Я гляжу, как разбегаются волосы ее по плечам, и говорю:

– Да, да, очень болен, очень.

Цветы окончательно завяли; я указываю на них:

– Как жаль, твои цветы уже испортились.

Она поправляет:

– Наши, – обвивает меня косой, тянет к себе. – Но зато сколько еще впереди!

Коса длинная, крепкая. Я целую ее.

XVI

– Эстер, мы скоро увидимся.

Эстер входит в вагон, волнуется. Чуть розовеют ее щеки. Из окна протягивает мне руку. Еще раз я говорю ей:

– Не надо неясности, она губительна.

– Тебе все ясно?

Я утвердительно киваю головой. Она раздумчиво произносит:

– Это хорошо.

Я быстро спрашиваю:

– Тебе плохо?

И еще раз я повторяю:

– Не надо смутного.

Мне было больно от твоих слов. Тогда, в парке. Я не хочу этой боли. Она свяжет по рукам. Станет мешать. Светло должно быть, светло и ясно, как в солнечный день. Разве мы к тьме идем?

– Подойди сюда.

Подхожу к стенке вагона. Она перегибается, легко целует меня:

– Видишь, ведь я еду. – И уходит в глубь вагона.

Поезд двигается. Несколько шагов я иду рядом с ним и говорю Эстер:

– Счастливого пути!

Поезд уже далеко, а я все еще шепчу себе: счастливого… счастливого… По дороге мне попадается Кон.

Он увидел меня издали и торопливо переходит на другой тротуар. Я гляжу ему вслед. Худой, сутулый, он пропадает в живом потоке. Подхожу к дому. На пороге слышу, как звонко смеется Нина, как ей вторит Вера Мальцева. Завтра уже не услышу. Завтра! Мне трудно открыть дверь Я прислоняюсь к косяку и стою. Время бежит, и я не знаю, часы проходят или минуты.

XVII

Письмо для Нины написано. Оно у меня в руках. Я вхожу в ее комнату.

В ней запах ее тела, волос и летнего утра. Я кладу письмо на подушку. Она его сразу увидит, как только войдет: синий конверт выделяется на белом.

Иду назад, плотно прикрываю дверь. Я на улице. В последний раз кивают мне каштаны. На вокзале память прячет их глубоко. Их, Шурку, Нину… Свисток – и нет Парижа. Промелькнули предместья. Скрылись. Поле, и только поле. И шумят и тревожно постукивают колеса свое неизменное – вечное.

Я один… Все позади, все – впереди.